«Нет больше зеркала ни сущего и его отображения, ни реального и его концепта. Нет больше воображаемой равнообъемности: измерением симуляции становится генетическая миниатюризация. Реальное производится на основе миниатюрнейших ячеек матриц и запоминающих устройств, моделей управления - и может быть воспроизведено неограниченное количество раз. Оно не обязано более быть рациональным, поскольку оно больше не соизмеряется с некоей, идеальной или негативной, инстанцией. Оно только операционально. Фактически, это уже больше и не реальное, поскольку его больше не обволакивает никакое воображаемое. Это гиперреальное, синтетический продукт излучения комбинаторных моделей в безвоздушном гиперпространстве» [2].
Так французский мыслитель описывает ведущий принцип бытийно безосновной культуры, который пронизывает все ее сферы и уровни. Пиар-технологии подменили авторитет персоны и репутацию структуры в политике. Неограниченное производство знаков в экономике оборачивается сужением сферы циркуляции объектов, обладающих реальной ценностью, и беспрецедентным расширением сферы виртуальных объектов, гиперциркуляцией знаков, не обеспеченных реальными материальными благами.
Гиперреальность возникает из механизма прецессии симулякров. Модели реальности предшествуют фактам. Они уже не представляют копии действительных явлений. Симулякр - это понятие или образ, который симулирует реальность. Однако симуляция может быть качественно различной. Бодрийяр описывает фазы развития образа (симулякра), начиная с первой фазы, когда образ отражает фундаментальную реальность, имеет референт в сущем, и заканчивая четвертой, когда образ «вообще не имеет отношения к какой бы то ни было реальности, являясь своим собственным симулякром в чистом виде» [Там же].
Все экстремальные процессы и экстремизм, следуя мысли Бодрийяра, становятся органической частью гиперреальности современного общества. Терроризм и экстремальные процессы не только представляют собой очевидные симулякры, но социальные явления, которые функционируют в рамках виртуализированного социума, где сети и универсальные коммуникационные связи становятся вездесущим принципом, разрушающим перегородки между социальными группами. Все формы культуры выходят за свои пределы, понижаясь при этом в качестве. Политика становится трансполитикой, эстетика - трансэстетикой, экономика - трансэкономикой и т.д. Общество становится «прозрачным» для потоков информации и коммуникативных связей, отчего оно приобретает все более кибернетический и механистический характер [1].
Все деструктивные и экстремальные явления, несмотря на кажущуюся хаотичность их возникновения и развертывания на разных уровнях социума, связаны с принципами, организующими саму социальную систему, и тем самым демонстрируют обратную сторону социально-культурного существования современного человека. При таком взгляде привычная установка на искоренение экстремизма выглядит крайне утопичной: «Тайный порядок, присущий катастрофе, состоит в сходстве всех этих процессов между собой и в их соответствии системе во всей целостности последней. Это порядок внутри беспорядка: все экстремальные явления связаны между собой и с системой в целом. Это означает, что бесполезно взывать к рациональности системы, к ее избавлению от наростов. Желание уничтожить экстремальные явления абсолютно иллюзорно. Они будут становиться все более и более экстремальными по мере возрастания уровня фальсификации нашей системы. Что, впрочем, есть великое благо, потому что в этом случае они оказываются наилучшей терапией для этой системы. В прозрачных системах, гомеостатических или гомеофлюидных, нет больше стратегии Добра против Зла, есть только стратегия Зла против Зла - стратегия наихудшего» [Там же, с. 99].
Экстремальные явления - это социальное зло, которое тем не менее играет позитивную роль, поскольку предотвращает окончательный коллапс всей системы. Это меньшее из двух потенциальных зол. В условиях отсутствия у общества стратегии по сдерживанию бесконечного и нарастающего матричного воспроизводства фиктивных смыслов и неподлинных ценностных ориентаций экстремистские проявления действуют в некотором смысле ограничивающе, поскольку предотвращают окончательную тотализацию гиперреальности (что означало бы полный разрыв социума с бытийным существованием). Таким образом, возникает следующий парадокс: несмотря на то, что сами феномены терроризма и экстремизма включены в виртуализированную семиосферу, оторванную от референтной реальности (и в виде распространенных концептов часто выступают в качестве пустых идеологем, т.е. чистых симулякров), да и сами действия экстремистов следуют негласным правилам игры гиперреальности, экстремизм оказывается включен онтологически в существующие отношения социальной коммуникации и сферу культурного универсума постиндустриального общества.
Хотя экстремизм имеет свои исторические прототипы в виде политически мотивированных радикальных движений в предыдущие исторические эпохи, по всей видимости, прочную (если этот эпитет вообще применим в условиях гиперреального) онтологическую почву он обретает лишь на современном этапе цивилизационного существования и его развертывающейся обозримой перспективы, предчувствуемой уже в настоящем.
Если теоретическая модель У. Бакеса построена на классической европейской рациональности и может быть принята для стратегии выстраивания демократического порядка по либеральной этико-политической системе ценностей, она в большей степени рассчитана на установление ориентиров для правящего политического режима, но мало применима для оппозиционных радикальных движений, которые только стремятся обрести власть или же вовсе не ставят перед собой такой цели. Более того, ее границы наступают там, где она соприкасается с реалиями современного общества, в котором политика, экономка, этика и многие другие социальные сферы теряют свою подлинность. Современный экстремизм выбивается из рамок, определенных социально-философской картиной социума, которая рисует его как несовершенное воплощение гармонического порядка на этических началах умеренности. Современное общество представляет собой неравновесную трансформирующуюся систему, где ценности большинства настолько отошли от «золотой середины», что уравновешивание интересов и социальных течений согласно социальному консенсусу уже напоминает скорее бодрийяровскую матричную ткань симулированной реальности.
Все эти выводы свидетельствуют о неоднозначности и сложности рефлексии над первичными основаниями экстремизма, которые, несомненно, отражают значительные процессы в антропологических и онтологических измерениях существования человека.
Список литературы
1. Бодрийяр Ж. Прозрачность зла. М.: Добросвет, 2000. 258 с.
2. Бодрийяр Ж. Симулякры и симуляция [Электронный ресурс]. URL: http://lit.lib.ru/k/kachalow_a/simulacres_ et_simulation.shtml (дата обращения: 04.12.2012).
3. Гурский В. В. Религиозный экстремизм: от описания к концептуализации // Экстремизм как философская проблема: коллективная монография / науч. ред. В. Ш. Сабиров. Новосибирск: НГАСУ (Сибстрин), 2011. С. 229-242.
4. Кушнаренко Я. В. Ценностные основания смысловых границ понятия «экстремизм» // Экстремизм как философская проблема: коллективная монография / науч. ред. В. Ш. Сабиров. Новосибирск: НГАСУ (Сибстрин), 2011. С. 56-62.
5. Эпштейн А. Служивая квазинаука: зарождение и развитие «экстремизмоведения» // Троицкий вариант. 2012. № 90. С. 8-9.
6. Эпштейн А., Васильев О. Полиция мыслей: власть, эксперты и борьба с экстремизмом в современной России. М.: Гилея, 2012. 178 с.
7. Backes U. Meaning and Forms of Political Extremism in Past and Present // Central European Political Studies Review. 2007. Vol. IX. Part 4. Р. 242-262.
Размещено на Allbest.r