В области социальной экологии человеческих сообществ это реализация их прав на чистую и безопасную среду, на сохранение культурного и биологического разнообразия местных сообществ. Думаю, что растущая тенденция к потребительству, провоцируемая экспансией внешнего рынка и СМИ, должна быть заторможена, поскольку именно она провоцирует потребительский образ жизни. Напротив, внутреннее производство товаров повседневного спроса и их рынок должны всемерно развиваться, используя местные ресурсы и создавая новые рабочие места. Все страны, выходившие на путь модернизации, шли через развитие производства товаров массового потребительского спроса на местах.
На второе, отнюдь не последнее, место в качестве СЭМ я ставлю организации гражданского общества. В течение столетия научная и гуманитарная интеллигенция страны была ее экологическим авангардом. Интеллигенция работала в тесном контакте с местной властью и гражданскими инициативами. Не может государство все экологические проблемы решить самостоятельно. Тем более что часть его бюрократического аппарата заинтересована в сохранении статус-кво, полагая, что при необходимости любых специалистов можно купить за рубежом.
Но сама по себе интеллигенция, столичная и местная, ничего не может сделать, если не будет восстановлено местное самоуправление. Вернемся на 20 лет назад. Наибольшие успехи в защите природы и инициативах снизу были достигнуты в короткий период развития местного самоуправления, к свободному действию которого уже не первый десяток лет призывает А. Солженицын (Солженицын 2008). Однако сегодня местное самоуправление как демократический институт распоряжения местными ресурсами и реализации воли локального сообщества практически разрушен. Поэтому идет трудный процесс формирования самоуправления нового типа, базирующегося на сотрудничестве городской академической интеллигенции, которую называют «профессиональными общественниками», «прогрессивного чиновничества» (Агаханянц 2006: 90) и местных гражданских инициатив. Такой союз должен быть легализирован.
Мощнейший ресурс - регулярное экологическое образование. К сожалению, регулярные учебные экологические курсы все чаще превращаются в спецкурсы или факультативы, а главное, читаются людьми, плохо подготовленными и далекими от понимания социальной значимости экологических проблем. Проведенная мною серия интервью с преподавателями показала, что вследствие общего дефицита квалифицированных педагогов такие курсы читаются «по материалам Интернета»; сами преподаватели не ведут исследований в данной области и не используют богатейший опыт, накопленный общественными экологическими организациями (см., например: Чепурных 2003). С другой стороны, огромный пакет практических know-how, накопленный неправительственными экологическими организациями, в регулярном образовательном процессе почти не используется. То же можно сказать и о системе экологической пропаганды. Разрушенная после распада СССР, она так и не была восстановлена как социальный институт. Да, интернет полон экологической информации, но система ее анализа и пропаганды учеными и экоактивистами утрачена.
Публичная сфера год от года сжимается. Нет ни локальных, ни общенациональных экологических дебатов. Но инновация, отбор лучшего с целью конкуренции на рынке интеллектуальных услуг не могут происходить без открытой дискуссии, анализа и сравнения опыта различных регионов страны. Сравним кратко динамику этих дебатов за двадцатилетний период.
В 1987-1991 гг. это были прежде всего дискуссии о необходимости выхода экологического движения на публичную арену, что стало одновременно и процессом формирования этой дискуссионной площадки как таковой. Экологическое движение заявляло себя как агента публичной политики. К тому же, в те годы массовые экологические протесты были формой социального протеста. Так происходило не только потому, что, как иногда полагают, это была наиболее безопасная его форма, но потому, что люди хотели сохранить, закрепить достигнутую ими обжитость, обустроенность среды своего непосредственного обитания. Тогда движение не только нуждалось в публичной площадке, но сама жизнь его выталкивала на нее. Именно в тот период начало дебатироваться само понятие экологической политики, круг ее основных проблем, ее место в политике государственной, ее роль в формировании и реализации общественных движений.
Если можно говорить о главном направлении этих дискуссий, то оно было «снизу вверх», то есть от гражданских инициатив и движений к властным структурам муниципального и федерального уровня. Вышедшие на публичную арену советские «зеленые» хотели быть услышанными «наверху». Дискуссии, если они получались, носили двоякий характер. С политической точки зрения это была борьба советских «зеленых» за место под солнцем на политической арене (в новом парламенте, прессе, телевидении). С сугубо профессиональной - она носила просветительский характер. «Мы знаем лучше», - говорили «зеленые» не только властям, но и обществу. В общем и целом дискуссии носили проблемный характер: экологическая тематика стремительно перемещалась с периферии в центр общественного дискурса. Люди интересовались перспективами разрешения экологических проблем.
Сегодня мы видим совершенно другую картину. В результате отмеченных геополитических сдвигов, деинституционализации экологической политики РФ, сокращения помощи российским «зеленым» из-за рубежа, с одной стороны, и началом реализации (большим бизнесом и государством) грандиозных транснациональных технических проектов - с другой, дебаты перемещаются в сферу технологий социальной и экологической оценки этих проектов. То есть самыми интенсивными становятся дебаты на местном уровне. Они осуществляются в ходе экологической экспертизы и публичных слушаний на местах. Если 20 лет назад дискуссия велась «зелеными» о стратегии защиты природы страны от рисков и опасностей со стороны военно-промышленного комплекса, то сегодня в судьбоносной для России дискуссии о том, как ей трансформироваться из сырьевой державы в информационную, как сдержать давление «триады» (США, Европейский Союз и Китай), российские «зеленые» почти не участвуют, кроме как в рамках собственных природоохранных съездов и конференций. Хотя именно в 1990-е гг. российские «зеленые» одними из первых овладели передовыми информационными технологиями. Современные СМИ приучили население воспринимать экологическую проблематику как информацию о бесконечной череде природных и техногенных катастроф или местных конфликтов.
Внутри «зеленого» сообщества идет «внутрикорпоративная» дискуссия о выборе наиболее эффективных социальных технологий для воздействия на конкретных создателей технологических систем, обслуживающих политику и экономику. По существу, идет дискуссия геополитического характера, но она вращается вокруг множества отдельных социально-экологических конфликтов (прокладка трубопроводов в конкретных природных условиях, сохранение локальных экосоциальных сообществ, судьба малых народов Севера и Сибири и т. п.). Однако постепенно происходит очень важный поворот: от принципа «мы, профессионалы, знаем лучше» к принципу «профессионалы и население должны действовать единым фронтом». Это весьма похоже на движение за экологическую справедливость на Западе. Еще два важных момента. За прошедшие годы власть выстроила параллельную дискуссионную площадку в виде федеральной и региональных общественных палат, которые обладают правом распределения государственных ресурсов. И «зеленым» приходится соблюдать политес. Вместе с тем большой бизнес под давлением западного потребителя вынужден прислушиваться ко мнению «зеленых», вступая с ними в дискуссию по поводу адаптации этих требований к российским реалиям.
Что касается дискуссий по поводу проблем среды непосредственного обитания, то они приобрели гораздо более острый характер. Нарушение местными властями и бизнесом базовых гражданских прав (на жилище, медицинские услуги, образование, здоровую и безопасную среду обитания) вызвало к жизни по всей стране местные движения (обманутых дольщиков, вкладчиков, фермеров). Это движения нарождавшегося среднего класса, какие бы ценности он ни разделял, вложившего свои трудовые деньги в дело или в улучшение условий своего существования. Поскольку власти не идут на конструктивный диалог со средним классом, он обращается за помощью в Страсбургский суд и другие международные организации. Что же касается официального публичного пространства (медиа), то в нем нет дискуссий по экологическим проблемам как таковых. Есть или мнение официальной «говорящей головы», или информация об очередной экологической катастрофе.
Наконец, об экологическом движении как акторе и ресурсе экологических перемен. Оно существует и укрепляется, консолидируясь с другими социальными силами регионов, но их совокупная сила и наличные ресурсы для сдвига в сторону СЭМ явно недостаточны. Движение, по характеристике одного из его лидеров, «ведет пока только арьергардные бои». Одновременное прекращение его финансирования из-за рубежа и перевод на ресурсное обеспечение из государственных источников плюс укрепление вузовской и академической науки делают это движение еще более зависимым от существующей политической системы. Тем не менее, сотрудничающие с академической и вузовской науками экологические НПО и их сети - один из немногих реальных движителей СЭМ в нашей стране.
Хотя по ходу анализа я называл силы противодействия СЭМ, кратко перечислю их «поименно». Во-первых, это риски самой среды обитания, природные и созданные человеком. Картинка мегаполиса, по крыши заваленного мусором, не раз возникала на страницах газет и журналов. Но мусор - это лишь видимая вершина айсберга. Многократное превышение несущей способности экосистем и превращение их в долговременные и трудно устранимые источники рисков - вот главная проблема, что, в свою очередь, ведет к потере здоровья, росту расходов на медицину, сокращению продолжительности жизни, с одной стороны, росту расходов на социальное обеспечение и на ликвидацию последствий прошлых аварий и катастроф - с другой. Поэтому с 2006 г. Правительство РФ совместно с консультантами Всемирного Банка работали над концепцией ликвидации прошлого экологического ущерба (ПЭУ) в РФ (Информационная служба… 2008).
Во-вторых, это сопротивление части федерального и местного чиновничества, незаконно владеющего или распоряжающегося ресурсами местного и национального значения. В последнее время наблюдается ослабление экологического контроля на местах вследствие замены федеральных контролеров на местных, «своих». Это также все те, кто способствовал созданию «дырок» в природоохранном законодательстве или же создал «зазоры» между старыми законами и новыми кодексами (Градостроительным и иными), позволяющими бесконтрольно эксплуатировать природные ресурсы, заповедные территории и т. д.
В-третьих, это несоответствие существующих институциональных структур новым вызовам. Развитие института ликвидации чрезвычайных ситуаций необходимо, но недостаточно. Необходимо вернуть в полном объеме институт экологической политики так, как это сделано в США и странах Европейского Союза. Задача его - не реагировать на экологические риски, а прогнозировать их и развитие глобальной экологической ситуации в целом. Но главное институциональное препятствие - это пропаганда СМИ потребительского образа жизни, легкого успеха «здесь и сейчас», «права сильного», что в корне противоречит экологической этике разумных потребностей, упорного труда и заботы о будущих поколениях.
В-четвертых, это физическая и моральная усталость населения российской глубинки, особенно сельской, - феномен, именуемый в социальной психологии «выученной беспомощностью», помноженный на чрезвычайную разреженность населения. Эту неспособность к постановке задач, требующих собственной активности, невозможно преодолеть без помощи извне (Петренко 2006: 69). Другая сторона той же проблемы - заполнение психологического и морального вакуума мигрантами, несущими иную культуру и образ жизни.
Наконец, пятая, уже упоминавшаяся сила - это растущее внешнее давление: институциональное, информационное, психологическое, выражающееся как в силовом нажиме (пересмотр или ужес-точение международного природоохранного законодательства, ресурсные войны), так и культивируемом при помощи информационных технологий имидже России как «нереформируемой», «невменяемой» и «непредсказуемой».
Выводы
СЭМ России представляет собой очень трудный качественный переход. Ее базовые цели - устойчивость социума и биосферы, безопасность, идентичность, сохранение целостности России и мобилизации ее способности к развитию. Эти цели взаимосвязаны. Например, целостность обеспечивается общностью базовых ценностей и респонсивностью социальных институтов, способность к развитию - справедливым перераспределением богатства и преодолением отчуждения между властвующей элитой и гражданским обществом, а не только ростом доходов и «непрерывным обучением» и т. д.
Основные ориентиры СЭМ: (1) не продажа природных ресурсов и тем более не добровольная отдача ресурсов интеллектуальных, а расширенное воспроизводство последних, прежде всего институтов образования, науки и инженерии, для того, чтобы осуществить переход от модернизации, основанной на «ресурсной модели», к развитию, основанному на сохранении культурной традиции и «информационной модели»; (2) от модели роста только «сверху вниз» к сбалансированному развитию, включающему позитивную динамику «изнутри вовне» и «снизу вверх»; (3) это в совокупности означает, что необходимы сочетание «геополитики труб» и усилий по консолидации основных социальных сил в городах и регионах, преодоление отчуждения и взаимной неприязни богатых и бедных, реальная самоорганизация на местах и сохранение культур малых народов; (4) поскольку упомянутая выше «триада» ведущих сообществ тоже развивается, нам нужна стратегия ускоренного прохождения необходимых этапов формирования «информационной модели», как-то: обучение, копирование западных образцов и самостоятельное производство новейших технологий. Значит ли это, что речь опять идет о модели «догоняющего развития»? Вопрос пока остается открытым.
Переход к СЭМ страны очень труден по многим причинам:
(1) Россия - северная цивилизация, отсюда ресурсы дороги и будут дорожать по определению, инфраструктура тоже, и вообще, процесс обживания территорий потребует больших вложений; (2) «кольцо нестабильности» вокруг России будет постоянно отвлекать ресурсы для обеспечения ее безопасности, для политики сдерживания, то есть доступ к ресурсам и их воспроизводство будут все более дорогостоящим делом; (3) постоянно будет возникать противоречие между задачами роста и развития, скажем, насыщением потребительского рынка и обеспечением безопасности страны, между «открытостью», то есть необходимостью включения в глобальные экономические системы, и «закрытостью», необходимой для сохранения целостности и безопасности страны и идентичности ее граждан; (4) это, в свою очередь, как показал опыт стран Юго-Восточной Азии и Латинской Америки, означает, что элементы авторитаризма как условия обеспечения этого перехода в той или иной степени неизбежны; (5) это также задача преодоления внутреннего сопротивления компрадорской буржуазии и связанного с нею сервис-класса, которых устраивает status quo, (6) наконец, это задача коллективного лидера СЭМ, способного политически сформулировать цели такого перехода и возглавить их реализацию.