И каков он будет, этот пришлый социально-антропологический тип?
4. «Колея» ресурсной модернизации и дуга нестабильности
Пример Костромской области показывает, что экономическое, политическое и социальное развитие современной России в высокой степени инерционно. В основе этой инерционности лежит существующая в России система «власть-собственность» (Пивоваров, Фурсов 1998: 7), которая создала систему воспроизводящих ее социальных институтов, не имеющих внутренних импульсов, и прежде всего - системной оппозиции, способных побудить ее к трансформации. К тому же она надежно обеспечена финансово и экономически. Поэтому на ближайшие 15-20 лет внутри России я не вижу сил, способных изменить существующее преобладание экономических целей модернизации над социальными и природоохранными. Я называю это «вековой колеей ресурсной модернизации». На обозримую перспективу импульсы к развитию СЭМ будут исходить прежде всего извне, причем если с запада будут идти в основном импульсы с точки зрения модернизации позитивные, то с юга и востока скорее негативные.
«Колея ресурсной модернизации» предопределит объем и структуру требуемых трудовых ресурсов. Они будут пополняться прежде всего за счет дешевой рабочей силы из стран СНГ, а также Китая и Вьетнама. Инженерно-технический персонал добывающих производств, за исключением вспомогательных, будет поставляться вахтовым методом из других регионов, а также из-за границы, как это уже происходит в течение последних 10 лет. Стимулов к массовому переселению экономически активного населения, за исключением требуемых для развития нескольких крупных агломераций, из Европейской части РФ не вижу. Местное население также будет практически исключено из «ресурсной модернизации»: с развитием Интернета молодежь из сибирской глубинки предпочтет эмигрировать, а потенциал коренных малочисленных народов не будет востребован.
Относительная легкость конвертирования природных ресурсов в финансовые, политика Кремля, направленная на усиление роли национальных энергетических монополий и их веса на мировом энергетическом рынке, а также исключительно благоприятная конъюнктура на мировом рынке нефти и газа, нежелание российской элиты выполнять не ею установленные международные правила (принцип «мы никому ничего не должны и не будем обременять себя какими-либо обязательствами, если они противоречат нашим интересам») заставляют Россию следовать «ресурсной парадигме» развития, тем самым откладывая переход к модели «общества знаний», сбережению природных богатств и более справедливому распределению доходов, тем самым - переходу к реализации принципа экологической справедливости (ecological justice). За этим стоит принципиальный этический вопрос: возможен ли компромисс между великодержавным эгоизмом и ответственностью каждой страны за мир в целом?
Эта отсрочка СЭМ имеет следующие общие причины на западе и на востоке РФ: (1) согласно теории зависимости Р. Пребиша, развивающаяся страна всегда зависима от более сильной вследствие неэквивалентного обмена между ними, что замедляет и/или откладывает на неопределенный срок индустриализацию первой; (2) в этом же направлении действует растущий протекционизм западных держав, что является риском для России, зависящей от поставки технологий и продуктов питания из-за рубежа. Сегодня мы полностью потеряли свою легкую промышленность и соответственно сотни тысяч рабочих мест; (3) аутсоринг (привлечение специалистов из-за рубежа) создает угрозу безработицы даже лучшим национальным кадрам; (4) зависимость РФ от стран-транзитеров, через которые проходят наши газотранспортные сети, всегда будет источником нестабильности и рисков; (5) растущее демографическое давление Китая, приводящее к «мирному», но чрезвычайно настойчивому проникновению сотен тысяч китайцев на приграничные и внутренние территории РФ; (6) скученность населения Китая, хаотичное развитие его экономики, огромные трущобы городов, переполненные «беженцами» из деревни, 90 % водных источников загрязнены или пересыхают от обезлесивания, в Тибете уже начались «экологические волнения» - все это представляет экологическую «бомбу» замедленного действия; (7) Китай ведет интенсивную скупку ресурсов по всему миру; (8) уже идущее загрязнение сибирских рек Китаем и порождаемые им социально-экологические конфликты; (9) глобальный риск повышения загрязнения биосферы в разы в случае достижения Китаем и Индией жизненных стандартов США; (10) экономическое и политическое давление на РФ стран прикаспийского бассейна.
Вместе с тем на «колейный» тип развития все более давит «дуга нестабильности», которая сегодня уже практически превратилась в «круг нестабильности». Речь идет о нынешней геополитической ситуации России. Страна борется за свою «экологическую нишу» в ситуации растущей мощи и интеграции «триады» (США, Европейский Союз и Китай) и одновременно возрастающей неопределенности (проблематичности) отношений с акторами по всей периферии РФ. Территория РФ, ее стратегическое географическое положение, ресурсы Сибири и Дальнего Востока в условиях сокращения нефтегазового потенциала Персидского залива и «дуги нестабильности» (Жанте 2007) - все это делает Сибирь и Дальний Восток страны «The Heartland», то есть срединной землей, фокусом борьбы за мировое господство. Как утверждал Х. Макиндер, «кто владеет этой территорией - тот владеет миром» (Mackinder 1919). Результаты августовского саммита ШОС (2007 г.) указывают на продолжающийся перенос центра тяжести российской геополитики на Восток.
Данный макрорегион РФ действительно обременен рядом серьезных проблем: (1) соотношение «население - ресурсы» - критическое, и динамика этого соотношения пока негативная; (2) за последние 3-4 года периферия этого региона, как и в целом РФ, стала еще более «проблемной»; (3) недавняя гонка РФ, США и Европейского Союза за закрепление права пользования шельфами Ледовитого океана означает, что «дуга нестабильности» превратилась в «круг нестабильности»; (4) федеральная геополитика труб, решая неотложные стратегические задачи накопления капитала и интеграции РФ в мировое сообщество, не способствует притоку и закреплению в данном макрорегионе интеллектуальных ресурсов, а скорее, исключает местное население из процесса модернизации; (5) в результате отток интеллектуальных ресурсов продолжается, региональные элиты инкапсулируются, а политический абсентизм и культурная деградация коренного населения усиливаются. «Внутри» рассматриваемого региона я также не вижу социальных сил, способных радикально изменить существующие тренды. Возрождение науки в Сибири (на базе СО РАН и других центров) и поставленная перед нею задача мониторинга природных и социально-экономических процессов региона сами по себе чрезвычайно актуальны, но это пока задача более информационная, нежели стратегическая. Моделей и институциональных механизмов использования подобной информации пока не просматривается.
В частности, последствия китайского давления на РФ ученые суммируют следующим образом: (1) это будет мирное давление, без использования силовых средств; (2) поскольку многие в Китае продолжают считать, что исторически Приамурье - исконная территория Китая, и поскольку это приграничная и климатически благоприятная земля, то давление придется прежде всего на нее; (3) все специалисты сходятся в одном: преимущества китайского характера (чрезвычайная непритязательность, неприхотливость и вместе с тем ловкость, изворотливость, умение обходить всяческие препоны) будут способствовать все более интенсивному проникновению китайцев в приграничные регионы; (4) в силу тех же особенностей культуры китайцы способны очень быстро создавать свои «укорененные» анклавы (сообщества, бригады, артели и т. п.), без которых потом уже невозможно обойтись; (5) но прежде всего - Китай, его экономика заинтересованы в ресурсах РФ: углеводородах, воде, территориях, пригодных для сельского хозяйства и строительства городов. Китай очень богат, и он может позволить себе просто скупить участки земли и неперспективные с российской точки зрения угодья и месторождения за любую цену;
(6) политика данной страны может игнорировать международные экологические соглашения и обязательства: китайское руководство придерживается принципа «дифференцированной ответственности» и проводит политику «выборочного партнерства». Ситуация с загрязнением Амура - типичный пример; (7) но, может быть, еще важнее, что под натиском США и ЕС российская элита начинает дрейфовать к «китайской модели» общества вообще и как инструменту взаимоотношений с Америкой в частности, тем более что, по оценкам международных агентств, образ Китая оценивается преимущественно как позитивный 27 государствами, тогда как России - только 14 (Зевелев, Троицкий 2007; Ли Цзинцзе 2007).
Итак, современный мир все более разделяется на два мало связанных и даже конфликтных типа жизнедеятельности. Один - сетевой, постоянно следующий за переливами потоков финансового капитала и транзитом энергетических ресурсов, второй - локальный, зависящий от местных ресурсов и природного ландшафта (Яницкий 2006). Первый существует во времени, второй - в пространстве. Первый с каждым годом наступает, вытесняет второй на социальные неудобья и природные «пустоши». Первый эксплуатирует природные ресурсы, второй страдает от рисков, исходящих от этой эксплуатации. Первый стремится создать «фонды суверенного богатства» и тем самым обезопасить себя от посягательств на свои национальные ресурсы извне под флагом «экологической справедливости», второй говорит о той же справедливости, но локальной, которая исторически и культурно детерминирована.
В результате сформировались два основных типа экосоциальных систем: «поточная», включенная и все более интегрированная в глобальные финансовые, ресурсные и иные поточные сети, и «местная», точнее, совокупность разрозненных «точек», привязанных к специфическим (земельным, водным и иным) ресурсам. Первая долгое время развивалась беспрепятственно и в ущерб второй, пока лишь в самое последнее время не обнаружилась их взаимосвязь (уже упоминавшийся эффект бумеранга, выражающийся в социально-экономических последствиях от потепления климата и др.). Однако эта связь не прямая, а только косвенная и отложенная во времени, через биосферу, грозящая экономическими и социальными рисками для первой, «поточной» системы лишь в среднесрочной перспективе.
Сложность ситуации в том, что сейчас над этими двумя надстраивается третья - информационная - система, в которой приоритет принадлежит производству знания. То есть это вызов «одновременности» трех модернизаций (локальной, индустриальной [новой] и информационной) - надо строить общество знаний, завершать неоконченную индустриализацию и начинать новую, высокотехнологичную, сохранять природу и местные сообщества. Однако это автоматически не означает, что ресурсы развивающегося общества знаний будут направлены на СЭМ российской экономики и политики. Напротив, ситуация в мире свидетельствует, что новые знания все более служат развитию того же потребительского общества. Российская система «власть-собственность» имеет четкую потребительскую направленность и не обладает институциональной рефлективностью, необходимой для самоизменения в ответ на внешние экологические и социально-экономические вызовы. Грядущее потепление климата было экспериментально доказано русским ученым М. И. Будыко 30 лет назад, но не имело в течение прошедших лет никакого практического эффекта. Лишь в 2007 г. ряд международных организаций поставили этот вопрос на глобальную повестку дня. Но механизмов СЭМ в мировом масштабе по-прежнему нет.
Все это ведет к дальнейшей интенсификации добычи и использования природных, в том числе невозобновимых, ресурсов. Параллельно и даже с опережением развивается система масс-медиа, которая работает в том же направлении. Тандем «политически ангажированная наука - поп-культура - СМИ» победить чрезвычайно трудно. Виртуальное экологическое сообщество тоже формируется, но опять же как реакция на развитие предыдущего и с запаздыванием. Ключевые интернет-ресурсы находятся в руках мировой, прежде всего американской финансово-экономической олигархии.
5. Акторы, контракторы и ресурсы СЭМ
социальный экологический модернизация
Сказанное выше не означает безвыходности положения. Посмотрим по пунктам, кто есть такие акторы СЭМ и какими ресурсами они потенциально располагают.
На первое место по названным уже резонам я ставлю государство. Здесь ситуация простая: если государство не повернется лицом к экологии, то все вложения в модернизацию технологий и инфраструктуры, в жилищное строительство и человеческий капитал будут буквально «съедены» деградирующей средой обитания. Все обсуждаемые сейчас специалистами идеи переноса столицы в Сибирь, развития там высокотехнологичных производств, рекреации и т. д. прямо или косвенно связаны с пониманием того, что несущая способность природных экосистем западной части страны многократно превышена. А это означает, что она из поглотителя рисков превращается в их производителя. Вкладывать деньги в человеческий капитал, не создавая для него чистой и безопасной среды, означает просто подготовку молодых квалифицированных кадров для западных стран. Другая сторона той же медали - зависимость от глобального рынка. Раз мы в него включились, то должны быть на нем конкурентоспособны. А это означает растущую от него зависимость. Более цивилизованный Запад отказывается покупать у нас ворованный или вырубленный на заповедных территориях лес, мы будем получать бесконечные санкции за разливы нефти и т. д. Отсюда определенные успехи во введении добровольной сертификации в лесной и некоторых других отраслях сырьевой промышленности РФ.
Если страна взяла курс на «тройственную» модернизацию, то СЭМ не может быть просто результирующей всех других - она должна иметь свою теоретическую модель и свою политику. Конечно, последняя «вписана» в модернизацию других сфер (энерго- и ресурсосбережение, демографическую политику и т. д.), но у рассматриваемой области знания-действия есть свои цели и задачи. Их по крайней мере две. В области природопользования как таковой это эффективное использование и сбережение невозобновимых ресурсов и сдвиг в сторону возобновимых в целях поддержания устойчивости биосферы. В частности, это развитие национальных и глобальных сетей охраняемых природных территорий, так называемый «эконет».