96
История и современность 2/2008
Экомодернизация России: проблемы, концепции, решения
О.Н. Яницкий
1. Проблематизация
Социально-экологическая модернизация (далее СЭМ) понимается мною как модель развития российского общества и государства в глобальном контексте, обеспечивающая одновременное достижение нескольких целей: устойчивое поступательное развитие общества, наращивание его экономической мощи и социальной привлекательности, обеспечение его экономической и иной безопасности при минимальных рисках и необратимых потерях для локальных экосистем и биосферы в целом.
В современном мире уже нет отдельно «человека» и «природы»: человек экологизирован, природа социализирована. Отсюда следует, что меры по сохранению и улучшению состояния среды обитания есть необходимый компонент «пакета» мер развития. Сегодня «экологический фактор» - растущий по значению ограничитель любых усилий по модернизации производства и его инфраструктуры, так как всякое превышение несущей способности локальных экосистем и биосферы в целом возвращается бумерангом обществу в форме сокращения рождаемости, роста заболеваемости и смертности, роста миграционных расходов и т. д. Можно сказать, что поддержание социобиотехносистем (далее экосистем) есть необходимое условие поддержания социального порядка в целом. Но даже если рассматривать природу только как «ресурс-для-человека», то ресурсы дикой природы, эстетической ценности ландшафта, экологической качественной среды в ближайшей и особенно отдаленной перспективе оказываются часто более выгодными экономически, чем традиционные сельское хозяйство или индустрия. Экологический туризм, рекреационная охота и рыболовство, просто отдых в окружении уникального ландшафта, неистощаемое сельскохозяйственное производство оказываются экономически востребованными «очагами» СЭМ.
С точки зрения науки и этики СЭМ - чрезвычайно сложная задача, потому что впервые ученым и политикам придется сопоставлять эффекты целевых краткосрочных вложений и результаты средовых «бумерангов», не имеющих ни четкого адресата (носителя), ни определенной территории, ни однозначного срока давности. Придется сопоставлять и вычислять вложения в одну сферу (например, в повышение благосостояния) и их экологические риски (например, от вырубки лесов и застройки берегов рек). Наконец, надо готовиться к грядущему пересмотру базовых международных принципов, определяющих принадлежность ресурсов тем или иным странам. Если Земля - действительно «общий дом», а иной альтернативы нет, то неизбежно придется делиться дефицитными ресурсами. Это чрезвычайно болезненная гуманитарная проблема, к которой только начинают искать подходы.
2. О методологии
Я говорю именно о модели СЭМ, а не о проекте, потому что она должна быть не перечнем выводов и рекомендаций, а именно чувствительной моделью, способной к корректировке под влиянием изменений внешней и внутренней среды РФ, как это сегодня делается, например, в Европейском Союзе (см.: Giddens 2006; Stiglitz 2006). В этом же смысле скорее надо говорить не о «планах» и «программах», а о сценариях развития СЭМ, зависимых от изменения этих сред, природных и социальных, в том числе институциональных. «Средовой подход» к новому витку модернизации - методологически ключевой принцип.
Собственно экологическая модернизация (ЭМ) состоит в максимизации использования возобновимых ресурсов (энергии ветра, приливов солнечной и геотермальной энергии), минимизации использования природных ресурсов (особенно невозобновимых) при максимально эффективной их добыче, производстве, использовании и утилизации отходов этого производства. Это, в свою очередь, подразумевает развитие ресурсосберегающих технологий, неистощаемое землепользование, рекультивацию нарушенных земель и различные способы поддержания (восстановления) существующих экосистем путем создания системы охраняемых природных территорий, экосетей (так называемая система эконет), охрану и воспроизводство лесных, морских и других природных ресурсов. Экологическая модернизация налагает ограничения на социальные процессы, тем самым стимулируя их модернизацию или, напротив, требуя сохранения традиционных способов природопользования и связанных с ними типов человеческих сообществ, расширяет социальное содержание данного понятия.
В рыночно ориентированной экономике природа рассматривается прежде всего как потенциальный или капитализированный ресурс. Однако с точки зрения СЭМ у природы существуют по крайней мере еще три важнейшие функции: поддержание экономической и социальной устойчивости глобального миропорядка; сохранение здоровья человека и его воспроизводственных функций; духовно-нравственное воздействие. Поэтому СЭМ - не экономическая категория, в которой все функции природы расцениваются как тот или иной вид «услуг», предоставляемых человеку (Бобылев 2006: 76). Иными словами, связь экономических, социальных и биологических факторов в модернизационном процессе не однозначна и не прямолинейна. Это означает, что искусственное выделение и обособленное проектирование «социологической составляющей» (параметров) этого интегративного процесса ошибочно, что не исключает обозначения желаемых социальных индикаторов (качества жизни и др.) для данного региона. Это еще один методологически отправной пункт.
Но СЭМ также не сводится к социальной, экономической и другой интерпретации экологического знания. В основе СЭМ - люди, носители иного взгляда на мир. Главную социальную черту этого социально-антропологического типа я вижу в ее оппонировании целям и принципам потребительского общества. Оппонировании идеологическом, так как эти люди ратуют за прекращение веками нарушавшегося баланса человеческих и природных ресурсов, за развитие критически мыслящего человека. Это они сказали первыми, что «человечество продолжает вести себя как биологический вид». Они - оппоненты либерализма в том смысле, что выступают за ограничение потребления (прежде всего - энергии), за сохранение биологического и социального разнообразия планеты, против бесконтрольной экспансии в Природу, включая биологическую и генетическую сущность человека.
Нормативной модели СЭМ как национального, междисциплинарного и межсекторального сценария, разработанного на основе соглашения многих политических и социальных сил и включенного в национальную повестку дня, в России пока не существует. Поэтому далее я постараюсь выявить некоторые наиболее существенные тренды и намерения и оценить экологические риски от уже запущенных и финансируемых частных и государственных проектов (планов). Иными словами, попробую рассмотреть СЭМ в контексте path dependence.
3. Цели и вызовы
Сегодня экология и демография - две стороны одной медали. Критической опасностью для России стало продолжающееся сокращение численности ее населения. Поэтому двумя главными задачами являются «сохранение народа и территории - двух главных богатств страны». Причем не просто сохранение, а «увеличение численности населения и поддержание доли русских». Несоответствие человеческих ресурсов и закрепленного за ними пространства становится угрозой номер один. Поэтому при составлении прогнозов нельзя исходить только из экономического роста, но прежде всего - из степени всеобщего риска или, как говорят ведущие российские экономисты, из «степени тяжести» угроз. Соглашаясь с этими приоритетами, все же сделаю акцент на воспроизводстве и закреплении в стране здорового и социально активного молодого поколения. В решении этой задачи ключевую роль играет сочетание воспитания и самостоятельности молодежи, возможностей для ее позитивной самореализации.
Далее - рынок и смена типа освоения природы. На протяжении ХХ в. в России произошла радикальная трансформация системы «власть-собственность»: существовавшая в стране многовековая связь «человек-земля» (отсюда и социальный архетип «служилого человека» и социальный институт «служилого землевладения») была вытеснена, заменена на связь «государство-природные ресурсы», в результате чего человек (работник и его семья), привязанный к месту, был заменен работником-«кочевником», потерявшим связь с семьей, землей и местной культурой. Уже сформировался архетип «кочевника-мигранта», надеющегося только на собственные силы. Это вполне соответствует идеям О. Шпенглера («кочевник-паразит, житель больших городов») и современных теоретиков постмодернизма об «индивидуальном жизненном проекте» (У. Бек, Э. Гидденс и другие).
Значит, на смену отношению «местное сообщество - вмещающий ландшафт» идет отношение «транснациональная корпорация - биосфера». Теоретикам экомодернизации предстоит решить нетривиальную задачу согласования интересов мощных и мобильных транснациональных игроков и территориально фиксированных сообществ. В стране уже идет интенсивный процесс реструктуризации социально освоенного пространства. Одни территории пустеют, забрасываются, превращаются в свалки, другие - весьма интенсивно осваиваются ТНК с применением новейших технологий. Как говорит Н. Покровский, «очаговая» экономика и соответствующая ей социальная структура исходят не из тотального покрытия территорий и поддержания поселений любой ценой, а из возникающих центров (очагов) экономически выгодной деятельности, которая «точечно» (фокально) воссоздает социальную структуру, обновляет, казалось бы, безвозвратно деградирующее население и порождает новые поселения (Покровский 2006).
Поэтому наряду с понятием вмещающего ландшафта необходимо теоретическое осмысление быстро формирующегося сетевого, экономически и технологически эффективного, искусственного ландшафта, который способен «вместить» столько финансовых, людских и иных ресурсов, сколько требуется для производства и транспортировки ресурса данного «места». Этот инициированный процессами глобализации ландшафт практически независим от локальных условий. Типичный пример - Гонконг (Boyden et al. 1981). Это целиком сконструированный искусственный ландшафт, функционирующий прежде всего в интересах государства и крупных корпораций. Для модернизации страны сетевой ландшафт абсолютно необходим, но создает новые риски для культуры, для хозяйствования местных человеческих сообществ и сохранения российской идентичности. Но громадная многонациональная Россия требует региональной оптимизации. Для СЭМ региона нужны «мелкие» меж- и внутрирегиональные сети, не нарушающие сложившихся ландшафтов и экосоциальных систем (Соболев 2003).
Но глобализирующиеся производство и рынок ставят перед экосоциологией ряд других, совершенно новых задач. Впервые экономисты с цифрами в руках показали, что экономика, ее рост, структура и связанные с нею социальные процессы (качество жизни, расселение и массовые миграции, социальное неравенство) зависят от состояния биосферы (Stern 2007). Значит, экосоциология должна опираться на знание глобальной экономической и социальной динамики, а это совершенно иные масштаб и методы исследования.
Далее, чтобы защищать своих производителей (а торговый протекционизм растет во всем мире), государство должно быть сильным, концентрировать ресурсы в своих руках, о чем писали Б. Струве и другие русские политологи еще 100 лет назад (Струве 1911: 74-76).
Это означает, что основные рычаги и ресурсы СЭМ страны будут в руках государства и его институтов, и таким образом СЭМ, скорее всего, будет осуществляться в режиме авторитарного (вертикального) управления и контроля. Как это согласуется, хотя бы теоретически, с демократией? С необходимостью сохранения местных сообществ и национальных культур? С поддержанием биоразнообразия, на котором зиждется устойчивость биосферы? Во всем мире успехи СЭМ шли прежде всего снизу, от малых венчурных структур, гражданских инициатив и социальных движений. Это означает, что приоритеты и методы реализации СЭМ должны разрабатываться академическим сообществом совместно с аналитиками и практиками из НКО и публично обсуждаться. Публичность экологической политики и респонсивность государственных институтов к требованиям «снизу» - непременное условие СЭМ.
В чем состоит вызов иного социально-антропологического типа? Речь идет прежде всего о формировании многоролевого (и даже универсального) типа личности, одновременно ориентированного на исследования, практику и публичную политику. Это глокальный тип индивида, действующий одновременно в локальных, групповых и глобальных сетевых пространствах. Это должен быть также определенный морально-этический тип личности, реализующий свою гражданскую ответственность в различных формах в образовательных, обучающих и мобилизационных социальных технологиях. Для таких людей характерна трансформация из защитника конкретного участка природы в обустроителя «малой родины» посредством мобилизации ресурсов в сетях дружественных организаций. Энергия протеста трансформируется в энергию созидания, что, в свою очередь, означает структурную трансформацию «борца» в инициатора и организатора местных экологических сценариев, программ и проектов. Этот антропологический тип генетически «западный», то есть в известной мере сайентистский и критический, а также частично утопический, точнее - «впередсмотрящий», что подтвердилось докладом Стерна и др.; понимающий, что происходит «в самом низу», в реальном конфликте локальных, национальных и глобальных сил, и умеющий переводить эти ситуации на язык политических решений.
Как я показал ранее, уже сейчас сформировался тип ученого-адвоката, стремящегося соединить свою исследовательскую работу в НИИ или вузе с просвещением и обучением людей на местах. Феномен «хождения в народ» образца начала XXI в. (Яницкий 2004). Но этому взаимодействию науки и практики противостоит «точечная» модернизация, по своим последствиям весьма напоминающая 1920-1930 гг. Вот некоторые ее результаты в российской глубинке на примере Костромской области: продукция «точечных» производств, построенных в основном на средства западных инвесторов, идет на 70 % на экспорт; наиболее талантливая молодежь продолжает уходить в большие города; местное население сокращается, пришлое (из восточной части РФ или Средней Азии, без семей, без российского гражданства) - растет; в области появляется все больше гастарбайтеров и вахтовиков; социальное расслоение продолжается; чиновничество растет; появилась прослойка «кочующих менеджеров», которым безразлично состояние местного сообщества и окружающей его природы; в перспективе занятое население сократится в 5-10 раз; у «усталого местного населения» среднего и старшего возрастов нет перспективы, мотивации к труду, оно неспособно к самоорганизации. «Точки роста» - это шикарные офисы и дорогие гостиницы (явно не для местных), частные особняки. Общий вывод: сжатие социально освоенного пространства, необходимость притока «свежих сил» для его повторного освоения (Покровский 2006: 62-71). Но откуда им взяться?