"Дядя Ваня" - сказавшаяся пьеса А.П. Чехова
А.П. Бондарев
доктор филологических наук; профессор кафедры отечественной и зарубежной литературы переводческого факультета Московского государственного лингвистического университета
Аннотация
В статье прослеживаются этапы эволюции креативной интуиции А.П. Чехова, направленной на художественную объективацию нового социального типа - "неизвестного человека", пришедшего на смену лишнему и маленькому человеку - знаковым героям русского классического реализма XIX века. Многочисленные редакции пьес "Безотцовщина" ("Платонов"), "Иванов" и "Леший" приближали Чехова к окончательному варианту пьесы "Дядя Ваня", обеспечившему не редукционистское, а конструктивное понимание характера Войницкого. Эволюция чеховской драматургии направлялась возраставшим интересом драматурга к кондиционализму - изучению комплекса условий, переводящих неизреченную сложность жизни в подтекст, который К.С. Станиславский и В.И. Немирович-Данченко называли "подводным течением".
Ключевые слова: сказавшееся произведение; аподиктичность; редукционизм; конструктивизм; кондиционализм.
A. P. Bondarev
Advanced Doctor (Dr. habil), Professor,
Department of Russian and Foreign Literature, Faculty of Translation and Interpreting, Moscow State Linguistic University
"UNCLE VANYA" - A SPOKEN PLAY By ANTON CHEKHOV
The article traces the stages of evolution of A. P Chekhov's creative intuition, aimed at artistic objectification of a new social type - "unknown man", which replaced the extra and small men - the iconic heroes of Russian classical realism of the XIX century. Numerous retouchings of the plays "Fatherless", "Platonov" and "Leshy" (Goblin) brought Chekhov closer to the final version of the play "Uncle Vanya", which provided not a reductionist, but a constructive understanding of the character of Voinitsky. The play had been spoken thanks to conditionalism - the recreation of a set of conditions, the stage verbalization of which translated the ineffable complexity of life into a subtext that K. S. Stanislavsky and V. I. Nemirovich-Danchenko called "undercurrent".
Keywords: spoken work; apodicticity; reductionism; constructivism; condition- alism. реализм чехов герой
Понятие "сказавшегося произведения"
Литературное произведение, которому суждено остаться в истории мировой культуры, воспринимается читателями как самостоятельно сказавшееся. Владимир Набоков, делясь с американскими студентами впечатлением о романе Л.Н. Толстого "Война и мир", заметил: "У нас то и дело возникает ощущение, будто роман Толстого сам себя пишет и воспроизводит себя из себя же, из собственной плоти, а не рождается под пером живого человека, водящего им по бумаге" [Набоков 1999, с. 65].
Сказавшееся произведение аналогично сложившейся судьбе. Если судьба это результирующая столкновений субъективного жизненного проекта с объективной исторической закономерностью, то сказавшееся произведение - итог спонтанного творческого взаимодействия замысла и воплощения.
Лишний, маленький, неизвестный
В "Рассказе неизвестного человека" (1893) А.П. Чехов воссоздал образ проблемного героя нового качества. Выявленный им социальный тип, пришедший на смену "лишним" и "маленьким" людям - героям Грибоедова, Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Тургенева, Гончарова, Достоевского - явил синтез потерянного лишнего и бесправного маленького человека. Проблематика "Рассказа" показала неосуществимость надежд творцов русской классической литературы второй половины XIX в. создать реалистически достоверного позитивного героя. Неизвестный человек, возросший до протагониста остросоциальных рассказов Чехова, подобно лишнему человеку безуспешно борется за самообъективацию и, подобно маленькому человеку, убеждается в невозможности изменить свой социальный статус.
И.С. Тургенев и А.И. Гончаров потратили немало творческих сил на поиски востребованного российской историей ответственного участника жизнестроительства, которому предстояло прийти на смену безвольному дворянскому интеллигенту и потерянному бесправному разночинцу.
Хронология произведений И.С. Тургенева отмечала идеологическую преемственность поколений русских интеллектуалов, пытавшихся адекватно реагировать на всё более решительные вызовы истории. Каждый новый роман маркировал очередной, более проблемный, этап развития общественно-политической мысли России. В "Предисловии к романам", написанном в августе 1879 года в Париже, Тургенев ответил тенденциозной революционно-демократической критике на упреки в нарушении реалистической пропорции между художественным вымыслом и социальной действительностью, указав на никогда не прерывавшееся единство своей творческой и жизненной биографии: "Автор "Рудина", написанного в 1855 г., и автор "Нови", написанной в 1876-м, является одним и тем же человеком. В течение всего этого времени я стремился, насколько хватало сил и умения, добросовестно и беспристрастно, изобразить и воплотить в надлежащие типы и то, что Шекспир называет: "the body and pressure of time" ("самой телесностью и гнетом эпохи"), и ту быстро изменявшуюся физиономию русских людей культурного слоя, который преимущественно служил предметом моих наблюдений" [Тургенев 1982, с. 390].
"Беспристрастное изображение" взаимосвязи образа мыслей тургеневских правдоискателей и совершаемых ими поступков выявляло иллюзорность исповедуемого ими общественного идеала.
Стремясь переориентировать спонтанную эволюцию русской литературы в сторону усиления ее социально-политической направленности, Н.Г. Чернышевский подверг уничижительной критике смалодушничавшего перед Натальей Ласунской Дмитрия Рудина. В программной статье "Русский человек на rendez-vous" критик поставил Рудину в вину страх перед трудностями, которые ожидали их с Натальей в суровой повседневности. В случае предсказуемого отказа матери Натальи, Дарьи Михайловны Ласунской, в моральной и материальной поддержке молодоженов, он, не имеющий ни средств к существованию, ни большого дела в жизни, не смог бы одним лишь либеральным красноречием удержать их отношения на заданном ею высоком романтическом уровне: "Названный трусом, - язвит Чернышевский, - он начинает упрекать Наталью, потом читать ей лекцию о своей честности и на замечание, что не это должна она услышать теперь от него, отвечает, что он не ожидал такой решительности. Дело кончается тем, что оскорбленная девушка отворачивается от него, едва ли не стыдясь своей любви к трусу" [Чернышевский 1950, с. 159].
Осознав глубину поражения, которое он потерпел от восторженной девушки, Рудин предпринял ряд попыток наполнить смыслом свою ускользавшую из-под его контроля жизнь. Потребность в само- обретении побудила его испробовать себя на поприще преподавателя, хозяйственника, управляющего имением, республиканца и, наконец, революционера. В эпилоге, так и оставшийся чуждым России умствующим полуевропейцем, Рудин бесславно погиб в революционном 1848 году на парижской баррикаде с "кривой и тупой саблей" в одной руке и красным знаменем - в другой.
В статье "Когда же придет настоящий день?", посвященной обзору общественно-политической ситуации в России шестидесятых годов, Н.А. Добролюбов на примере романа "Накануне" призвал "талантливых писателей-художников" "почувствовать и изобразить жизненную правду явлений" - обратиться к поиску героя нового умственного склада, перешедшего от общих философских рассуждений к радикальным способам преображения жизни.
Требования, адресованные историей патриархальной ментальности, восходили к петровским реформам, поставившим консервативное русское сознание перед необходимостью овладения западными технологиями во имя сохранения конфессиональной, государственной и культурной идентичности России. Послепетровский период ждал от русской классической литературы художественного воплощения такого характера, который воссоединил бы "маленького" и "лишнего" человека в целостной личности. Российская действительность побуждала маленького человека дорастать до социальной ответственности и мужественной гражданственности, не утрачивая при этом свойственной ему детской непосредственности. А лишнему человеку внушала необходимость отказаться от присущего ему высокомерия и избрать отвечающий его природным дарованиям род общественно-полезной деятельности. Александру Адуеву, Илье Обломову и Борису Райскому предстояло соединить обаяние детской наивности с презрением к филистерскому самодовольству. Александру Адуеву - скорректировать свой инфантилизм деловитостью его дяди, Петра Ивановича Адуева. Илье Обломову - целенаправленным жизнестроительством отреагировать на призывы Андрея Штольца к социальной активности и возложить на себя ответственность за судьбу отвечающей ему взаимностью Ольги Ильинской. Императив личностного роста побуждал Бориса Райского отречься от дилетантских экспериментов и любовных увлечений, последовать аскетическому примеру живописца Кирилова и сосредоточиться на служении своей творческой судьбе - овладеть ремеслом живописца, скульптора, музыканта, исполнителя или прозаика, чтобы обрести, наконец, себя в отвоеванном у обломовщины профессионализме.
Эти прекраснодушные ожидания формировались в ответ на предвидение, что капиталистический путь развития разрушит нравственные устои аграрной русской культуры. Однако углубляющееся реалистическое мировидение И.А. Гончарова опровергало идеологизированную декабристскую, революционно-демократическую и народническую модель формирования русского европейца. Романные судьбы Адуева, Обломова и Райского подтвердили универсальные законы миметического искусства, согласно которым смысловое целое человеческой жизни складывается не в результате осуществления сознательного эмоционально-волевого проекта, а вследствие динамичного (конфликтного) сочетания условий рождения, воспитания, образования, психологического типа, профессионального окружения, культурных традиций и бытового уклада. Логика романных обстоятельств засвидетельствовала, что душевная неразвитость Александра Адуева обусловила его регрессию в инфантилизм; социальная незрелость обрекла Илью Обломова на преждевременную гибель от инсульта, а психологическая неспособность Бориса Райского к самоидентификации - на неискоренимый дилетантизм. В письме 21 августа 1866 года Гончаров разъяснял С.А. Никитенко свое понимание характера Райского: "Цель моя именно та, <.. .> чтоб представить русскую даровитую натуру, пропадающую даром бестолку - от разных обстоятельств. Это своего рода артистическая обломовщина" [Гончаров 1952, с. 366].
Райский увлекается живописью, музыкальным искусством, литературным творчеством, планирует со временем стать скульптором, однако его обломовский "артистизм" не позволяет ему достичь самоотречения такого качества, которого строгое искусство всегда требовало от своих истинных адептов.
Проблемный герой Чехова
Если лишние и маленькие герои Грибоедова, Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Тургенева, Гончарова и Достоевского страдальчески претерпевают проблемность своей жизни, герои Чехова дорастают до ее осознания.
Уже первая юношеская пьеса А.П. Чехова "Безотцовщина" (другие варианты титула - "Пьеса без названия" и "Платонов", 1878) засвидетельствовала интерес драматурга к структуре характера, поставленного перед неизбежностью труда самопознания. Итог интроспекции Платонова разрушает образ востребованного жизнью, критикой и авторской волей "позитивного героя". "Я негодяй, - исповедуется он перед женой Сашей, - я у друга жену отнял, я любовник Софьи, быть может, даже любовник и генеральши, я многоженец, большой мошенник с точки зрения семьи...". В отличие от Чацкого, Онегина, Печорина, Лаврецкого, Штольца, Платонов презирает пошлость не в других, а в самом себе.
Хотя в его исторической памяти живы аргументы словоохотливого Чацкого, легкомысленного Онегина, мстительного Печорина, безропотного Башмачкина, уязвленного Раскольникова, либерального Рудина, нигилиста Базарова, революционера Инсарова и других полусознательных выразителей мировоззрения дифференцированных русской историей социальных групп, ему не удается идентифицироваться ни с одним из них. Отделенный от них хронотопической дистанцией, он не может ни актуализировать их позицию, ни переработать выстраданный ими опыт в самостоятельное отношение к изменившейся реальности своего существования. Ему предстоит "преодолеть традицию" - сформировать перспективную гносеологическую модель, пригодную для познания "неизвестной цели" (К.Г. Юнг).
Поступки предшественников чеховских героев выполняли сюжетную функцию подтверждения неадекватности их жизненных проектов. Чацкому не удалось переломить негативное отношение к себе Софии. И хотя он покинул фамусовское общество с оскорбленным, но не сломленным чувством собственного достоинства, ему, как со временем
и декабристам, предстояло обогатить свою ментальность неучтенными социально-психологическими и культурно-историческими фактами.
Увлекшемуся замужней Татьяной Онегину выпало на долю испить всю горечь разочарования в своем поверхностном дендизме, не позволившем ему по достоинству оценить потенциал личностного роста, заложенный во внешне неприметном облике провинциальной дворянской девушки.
Печорина ждало испытание одиночеством в наказание за мстительный демонизм, жестоко восторжествовавший над недалеким Грушницким и наивной Мэри.
Родион Раскольников обрек себя на пожизненное искупление двойного убийства, совершенного им в надежде завершить в поступке спор, безысходность которого определялась неразрешимостью невротической природы претерпеваемого им конфликта между его идеальным (наполеоновским) и реальным (социальным) "я" и т. д. и т. п.
"Неизвестный" герой Чехова не нуждается в подобном опыте для диагностирования этиологии своей "усталости". Он заранее осведомлен и о неустойчивости своей психики, и о разочаровывающем результате адаптации к аморальной цивилизации. Название пьесы "Безотцовщина" свидетельствует о намерении Чехова выработать понятие, определяющее состояние "безосновности". Отрицательная свобода - свобода от заблуждений - выгодно отличает Платонова от его примитивного окружения и вызывает интерес ищущих его расположения женщин: "Неужели Софья на самом-таки деле любит меня? <...> За что? Как всё темно и странно на этом свете!" Преднамеренности тенденциозной критики, ждущей появления достоверно позитивного героя, Чехов отвечает непреднамеренным изображением человека, переживающего безосновность как универсальное условие человеческого существования.