Вдруг как будто что-то кольнуло господина Голядкина; он поднял глаза и - разом понял загадку, понял все колдовство; разом разрешились все затруднения... В дверях в соседнюю комнату, почти прямо за спиною конторщика и лицом к господину Голядкину, в дверях, которые, между прочим, герой наш принимал доселе за зеркало, стоял один человечек, - стоял он, стоял сам господин Голядкин, - не старый господин Голядкин, не герой нашей повести, а другой господин Голядкин, новый господин Голядкин. Другой господин Голядкин находился, по- видимому, в превосходном расположении духа. Он улыбался господину Голядкину первому, кивал ему головою, подмигивал глазками, семенил немного ногами и глядел так, что чуть что, - так он и стушуется, так он и в соседнюю комнату, а там, пожалуй, задним ходом, да и того... и все преследования останутся тщетными, - дескать, отложи-ка попечение, сударь мой, да и только [Достоевский, 1846, с. 343].
Сначала мне показалось, будто я вижу в нем собственный образ. Странно, думал я, отчего это, в зеркале, у меня такие нахмуренные брови и такой бледный цвет лица? Я подвинулся, чтобы рассмотреть поближе то, что считал отражением своей фигуры в зеркале, но с большим удивлением заметил, что в то самое время как я делаю движение, фигура не трогается с места; тогда только пришли мне в голову два другие обстоятельства, не менее странные [Ахшарумов, 1850, с. 42].
Заметим, что лавинообразный характер развития действия в «Двойнике» Достоевского делает невозможной рефлексию повествователя и, следовательно, читателя. Голядкин совершенно немотивированно, вне привычных для художественного текста причинно-следственных связей, приходит к некоторому пониманию; при этом категоричность сделанных выводов подчеркивается словами: «разом понял», «разрешились все затруднения». В этом отношении сознание героя Достоевского, вообще-то, восходит к донкихотовскому типу - Голядкин никогда не сомневается в происходящем, молниеносно принимая решения в изменяющейся на его глазах действительности. Герой Ахшарумова, напротив, рефлексирует появление двойника; анализируя свое состояние, он описывает его словами «показалось», «странно», «считал», «с большим удивлением» и пр., используя в речи показатели субъективности и осторожности в оценке событий.
Таким образом, разница используемых стилевых регистров демонстрирует различие и в повествовательных модальностях как отношении говоримого слова к явленной действительности. Мышление Голядкина, вбирая наблюдаемый им мир, алогично; эта алогичность подчеркивается принципиальной алексичностью героя. Сознание героя Ахшарумова - душевнобольного человека - напротив, предельно логично и при нарушении некоторых общих ориентиров, в его сознании значимую роль играет логическая картина мира и образующие ее константы. Это обстоятельство в конце произведения становится предметом обсуждения:
- Помилуйте, Борис Карлович! - возразил я, очень опечаленный таким объяснением дела - при всяком помешательстве бывает, обыкновенно, большая путаница и в мыслях, и в действиях человека помешанного; а в приключениях нашего приятеля, по крайней мере, если он их описывает так, как они действительно происходили, все-таки есть некоторый смысл, некоторая последовательность, совсем не похожая на обыкновенный бред сумасшедшего!..
- Эх, батюшка! Перебил меня М*: - мысли умного человека, если их и на изнанку вывернуть, все-таки останутся умными мыслями и будут лежать в системе. Поверьте моей опытности! Умный человек никогда не сойдет с ума так глупо, как дурак; а в дурацкой голове, хоть она и в здравом рассудке, все-таки будет путаница! [Ахшарумов, 1850, с. 66]
Анализ стиля и обусловленной им модальности в повести Ахшарумова «Двойник» показывает, что при внешнем подражании Достоевскому Ахшарумов намеренно избегал воспроизведения повествовательных форм, направленных на утверждение алексичной речи и алогичного действия, то есть, сохраняя интерес к сюжету, он не мог принять способов его реализации. Это означало не только отказ от повествовательных принципов натуральной школы, но и неприятие той эстетической модели, которая, будучи связанной с «Петербургскими повестями» Гоголя, получила свое завершение в творчестве Достоевского В этом контексте особо любопытным выглядит замечание А. А. Казакова: «В “Двой-нике” действует именно модель реальности по Белинскому (или “гоголевская”, или “нату-ральная”, но доведенная до своего предела - и в этом виде не узнанная самим Белинским). Повесть Достоевского показывает нам специфического “двойника” натурального метода» [Казаков, 2012, с. 243].. Этот отказ естественным образом подразумевает либо поиск качественно новых форм, либо возвращение к существующим и утвержденным в литературе. По-видимому, Ахшарумов избирает второй путь, возвращаясь в своем повествовании к принципам «голого» слова пушкинской прозы. Кажется важным вспомнить характеристику пушкинского стиля, данную В. В. Виноградовым в статье, посвященной стилю «Пиковой дамы»: «Пушкинский язык избегает всего того, что непонятно и неизвестно в общем литературно-бытовом обиходе той эпохи. Он не стремится к экзотике областных выражений. В литературе он чуждается арготизмов... которые все требуются самим контекстом изображаемой действительности. Пушкинский язык не пользуется профессиональными диалектами городской мелкой буржуазии. Пушкин не прибегает к разговорно-чиновничьему диалекту, как Гоголь и молодой Достоевский» [Виноградов, 1936, с. 123]. Говоря об особенностях стиля в «Пиковой даме», Виноградов подчеркивает: «. это - повесть, полная напряженного психологизма. Тем поразительнее то обстоятельство, что эмоции, переживания действующих лиц здесь не подвергаются со стороны повествователя микроскопическому анализу. Вернее сказать: они вообще не описываются и почти не комментируются в психологическом плане. Пушкин никогда не повествует о переживании как динамическом процессе, изменчивом в своем течении, противоречивом, прерывистом и сложном. Он не анализирует самой эмоции, самого душевного состояния, но присматривается к ним, как сторонний наблюдатель» [Виноградов, 1936, с. 125]. Вряд ли будет большим допущением попытка применить это высказывание к повести Ахшарумова. Действительно, не прибегая к разговорно-чиновничьему диалекту (притом что фиктивный повествователь - чиновник) и отказываясь от игры стилями (характерной для Гоголя и писателей «гоголевской школы»), Ахшарумов создает повесть, сюжет которой, в силу реализованного конфликта, эксплицирует состояние напряженного психологизма. При этом ни эмоции главного героя, ни окружающих его лиц практически не комментируются и роль слова с его экспрессивным значением оказывается в этом комментарии минимальной. Избранный способ позволяет Ахшарумову показать двойничество как психологический и, более того, - психиатрический феномен, совместив позиции врача-наблюдателя и безумствующего героя.
Эта гипотеза, казалось бы, разрывает представленную выше цепь доказательств о вторичности текста Ахшарумова. Однако связь его повести с произведением Достоевского несомненна. По точному замечанию авторов-составителей «Словаря языка Достоевского», слово «двойник» в повести Достоевского можно рассматривать как семантический неологизм [Словарь языка Достоевского, 2010, с. 317]; фактически, это слово оказывается присвоенным авторской системой: его использование вне авторского контекста должно было указывать на связь с петербургской поэмой писателя. Однако, моделируя особые парадоксальные речевые пространства, Достоевский использует слово «двойник» всего два раза; Ахшару- мов в 20 раз больше - 40 раз. Притом что произведение Ахшарумова составляет 2,5 авторских листа, а произведение Достоевского - 5, слово-неологизм «двойник», утратившее семантическую связь с беллетристикой западноевропейского и русского романтизма, становится опознаваемым, даже навязчиво употребляемым сигналом сюжетной вторичности.
Однако самым весомым доказательством является практически прямая цитата из «Двойника» 1846 года:
Рассудив, что делать было нечего, и что я сам отчасти виноват, не поверив его предсказаниям, я заплатил ему деньги и побрел пешком по мокрому тротуару. Ночь была так темна, что я с трудом мог узнать Литейную улицу. Ветер выл, задувая фонари, дождевая вода ручьями бежала из труб, а кругом - ни души, и до Малой Морской еще очень далеко.
- Проклятая погода! - сказал я громко, с досадою отворачивая мокрый воротник шинели, торчавший без пользы у меня перед глазами: - Ну можно ли было надуть так бессовестно!
В ответ на эту выходку продолжительный хохот раздался у меня за плечами. Я оглянулся: недалеко от меня стоял мужчина, довольно порядочно одетый, но мокрый, так же как я. Лица я разглядеть не мог.
- Чего вы смеетесь? - спросил я, взбешенный его неожиданной дерзостью: вас, верно, еще не проняло? <...>
Я подошел к нему близко и стал прямо напротив. В эту минуту он поднял голову, и красный свет фонаря, падая на лицо, осветил фигуру, как две капли воды похожую на мой собственный образ [Ахшарумов, 1850, с. 26].
В настоящем эпизоде, описывая первое появление двойника, Ахшарумов сохраняет повествовательную канву повести Достоевского, скрупулезно воспроизводя даже топонимический код оригинального произведения (Аничков мост, Литейная, Малая морская улицы). Возможно, такое цитирование, в сущности обнажение повествовательного приема, выполняло и особую прагматическую функцию: тем самым Ахшарумов не только указывал на вторичный характер своего дебютного текста, но и демонстрировал возникающее несходство повествовательных стратегий Важные наблюдения о языковой личности Ахшарумова представлены в исследовании С. Ю. Лавровой [Лаврова, 2015].. Чутко воспринимая новшества стиля Достоевского, он, в силу своей консервативности, сообщает стилистической системе равновесие, возвращая слову его нормативность и сосредоточивая парадоксальность на семантике событий.
Вторичный с точки зрения сюжетной организации «Двойник» Н. Д. Ахшарумова представляет в этом ключе компенсирующую модель, направленную на утверждение пушкинского стиля, т. е. происходит «осуществление» фабулы Достоевского в языковом регистре пушкинской прозы. Данное наблюдение позволяет предположить, что вторичный текст, возникающий в результате эстетической реакции на оригинальное и часто парадоксальное произведение, экстенсивен в своей лингвостилевой природе, что позволяет сохранить равновесие между архаистами и новаторами в истории русской культуры Нами также был проведен констатирующий эксперимент, направленный на анализ восприятия двух этих текстов студентами-иностранцами. Респондентами стали 80 бакалав-ров и магистрантов Синьцзянского педагогического университета - стажеров Института филологии, массовой информации и психологии НГПУ, изучающих русский язык свыше двух лет, имеющих опыт чтения оригинальных произведений на русском языке, в частно-сти текстов Пушкина, Гоголя и Достоевского. Большинство респондентов указало на об-щие слова и тематические группы, связав два предложенных фрагмента как тематически сходных, при этом 85 % пришли к выводу, что оба фрагмента принадлежат перу одного писателя, 90 % отметили «возникшую неприязнь к сюжету и стилю». Такой результат, как кажется, приближает нас еще к одному выводу. Поскольку вторичные тексты, часто суще-ствуют в ином стилевом регистре, регулярно воспроизводя содержательную модель ориги-нального исконного текста, при художественном переводе эти особенности могут нивели-роваться, и читатель переводного текста может быть разочарован эстетическим эффектом. Этот и другие примеры свидетельствуют о том, что вторичные тексты существуют на пе-риферии национальной литературы, их включение в контекст мировой литературы бес-смысленно в силу вторичности эстетического кода, свойства которого становятся особенно явными при изучении переводного текста.. Последнее, являясь дополнительным аргументом в пользу теории литературной эволюции [Тынянов, 1977], в то же время корректирует устойчивый взгляд на вторичный текст как результат эпигонской деятельности, неполнозначимый в эстетическом смысле феномен.
Открывая дополнительные возможности герменевтического изучения вторичных текстов беллетристов русской литературы XIX в. (В. А. Вонлярлярского, М. В. Авдеева, Вас. Ив. Немировича-Данченко и других), «Двойник» Ахшарумова в то же время является значимым свидетельством формирования литературной репутации писателя. «Кому из читающей публики не известно, что коль скоро писатель не стоит во главе литературного мира, не ведет силою своего гения этот мир за собою, а скромно шествует в рядах пишущей братии, хотя бы и далеко не в последних ее рядах, - он или должен подчиниться общему течению, веянию времени, так называемому в данную минуту направлению, каково бы оно ни было, или - пройти свой тернистый путь особняком, умышленно оставляемым в тени и замалчиваемым», - писал об Ахшарумове в своем предисловии-некрологе Вл. Сорокин [Сорокин, 1894, с. 5]. Отмеченная критиком и современником умышленность носила двойственный характер, отражая не только прагматику критики, но и глубинные авторские интенции. «Двойник» Ахшарумова, представляющий с точки зрения лингвостилевого анализа вторичный текст, определяет профиль личности писателя, с его страстью к литературной мистификации и чужим именам в литературе и жизни.
Таким образом, утвердившаяся в истории литературная репутация Ахшарумова требует значительных корректив, определяемых как субъектом эстетической деятельности - автором и писателем, так и ее результатом - художественными и критическими текстами, вторичный характер которых становится знаком альтернативной идентификации в социальном и культурном пространстве XIX в.
Список литературы
Ахшарумов Н. Д. Двойник // Отечественные записки. 1850. Т. 69. С. 1-66.
Блок А. А. Страшный мир // Блок А. А. Собр. соч.: В 7 т. М.; Л.: Гослитиздат, 1962. Т. 3. С. 7-62.
Виноградов В. В. Стиль «Пиковой дамы» // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1936. С. 74-147.
Виноградов В. В. К морфологии натурального стиля: (Опыт лингвистического анализа петербургской поэмы «Двойник») // Виноградов В. В. Поэтика русской литературы: Избр. тр. М.: Наука, 1976. С. 101-140.
Дилакторская О. Г. Петербургская повесть Достоевского. СПб., 1999. 350 с.
Достоевский Ф. М. Двойник. Приключения господина Голядкина // Отечественные записки. 1846. Т. 44. С. 263-428.
Захаров В. Н. Система жанров Достоевского. Типология и поэтика. Л., 1985. 209 с.
Казаков А. А. Ценностная архитектоника произведений Достоевского. Томск: Изд-во Том. ун-та, 2012. 253 с.
Козлов А. Е. К вопросу о литературной репутации Н. Д. Ахшарумова // Сибирский филологический журнал. 2015. № 1. С. 30-35.
Лаврова С. Ю. Языковая личность Н. Д. Ахшарумова в семиотическом пространстве русской литературы второй половины XIX века (к постановке проблемы) // Вестн. Череповец. гос. ун-та. 2015. № 4. С. 100-107.
Майорова О. Е. Ахшарумов Николай Дмитриевич // Русские писатели. 18001917: Биографический словарь. М., 1989. С. 131-132.
Печерская Т. И. Поэтика повестей Ф. М. Достоевского 1840-1860-х гг.: Авто- реф. дис.... канд. филол. наук. Томск, 1989. 16 с.
Полковникова Н. В. Мотив игры в повести Н. Д. Ахшарумова «Двойник» // Изв. Пензен. гос. пед. ун-та. 2012. № 27. С. 368-372.
Словарь языка Достоевского. Идиоглоссарий: Г-3 / Под ред. Ю. Н. Караулова. М.: Азбуковник, 2010. 847 с.
Сорокин Вл. Биографический очерк // Сочинения Н. Д. Ахшарумова. Библиотека Север. СПб.: Изд-во Е. Евдокимова, 1894. Т. 1. С. 2-11.
Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. М.: Наука, 1977. 576 с.
Fanger D. Dostoevsky and Romantic Realism: A Study of Dostoevsky in Relation to Balzac, Dickens and Gogol. Cambridge, 1965. 207 p.
References
Akhsharumov N. D. Dvoynik [The Double]. In: Otechestvennye zapiski [Notes of the fatherland]. 1850, vol. 69, pp. 1-66.
Blok A. A. Strashnyy mir. Sobr. soch.: V 7 t. T. 3. [A terrible world. Collected works: in 7 vols. Vol. 3]. Moscow, Leningrad, 1962, pp. 7-62.
Dilaktorskaya O. G. Peterburgskaya povest' Dostoevskogo [The Petersburg novel of Dostoevsky]. St. Petersburg, 1999, 350 p.
Dostoevskiy F. M. Dvoynik. Priklyucheniya gospodina Golyadkina [The Double. Adventures of Mr. Goliadkin]. In: Otechestvennye zapiski [Notes of the fatherland]. 1846, vol. 44, pp. 263428.