Новосибирский государственный педагогический университет
«Двойник» Ф.М. Достоевского и «Двойник» Н.Д. Ахшарумова: к вопросу о лингвостилевой организации вторичного текста
А.Е. Козлов
Представлены предварительные результаты компаративного исследования лингвостилевой организации повести «Двойник» Ф. М. Достоевского и одноименного произведения его современника Н. Д. Ахшарумова. Рассматривая данные тексты в контексте эволюции литературного языка (Ю. Н. Тынянов, В. В. Виноградов), исследователь показывает, как в ранних произведениях Достоевского происходит фактический слом литературного стиля, выработанного пушкинским каноном. Вторичный с точки зрения сюжетной организации, «Двойник» Н. Д. Ахшарумова представляет в этом ключе компенсирующую модель, направленную на утверждение пушкинского стиля, т. е. происходит «осуществление» фабулы Достоевского в языковом регистре пушкинской прозы. Данное наблюдение позволяет предположить, что вторичный текст, возникающий в результате эстетической реакции на оригинальное и часто парадоксальное произведение, экстенсивен в своей лингвостилевой природе, что позволяет сохранить равновесие между архаистами и новаторами в истории русской культуры.
Ключевые слова: Достоевский, Ахшарумов, лингвостилевая организация, вторичный текст, русская литература XIX в., вторичность и альтернативность.
А.E. Kozlov
Novosibirsk State Pedagogical University, Novosibirsk, Russian Federation
«The Double» of Dostoevsky and «The Double» of Akhsharumov: to the problem of stylistic organization of a secondary text
The paper compares the stylistic organization of Dostoevsky's poem «The Double» (1846) and Akhsharumov's eponymous tale «The Double» (1850) which were published in the «Native Notes» (Otechestvennye Zapiski). The investigation of the style of these texts shows some changes in classic literature canon influenced by the Pushkin style. It is studied in the context of literature evolution (Tyn'yanov, Vinogradov). «The Double» of Akhsharumov is a secondary text, but his stylistic organization has a character of compensation. We can call it a «return», a «recognition» of Pushkin's canon through Gogol and Dostoevsky style being canceled. The Plot of «The Double» of Akhsharumov presents Dostoevsky story in the stylistic form of Pushkin «The Belkin Tales» and his other prose texts (notably «The Queen of Spades»). This observation suggests that the secondary text resulting from the aesthetic response to the original work often has a paradoxical extensive character of style in his nature, which allows maintaining the balance between ar- chaists and innovators in the history of Russian culture.
Keywords: Russian literature of XIX century, Dostoevsky, Akhsharumov, stylistic organization, secondary text, secondary and alternative.
достоевский ахшарумов лингвостилевой
В истории литературы утвердилось мнение, согласно которому творчество Н. Д. Ахшарумова - современника Ф. М. Достоевского - лишено оригинальности, а сам писатель в течение 1850-х гг. выступает открытым эпигоном своего сильного литературного предшественника [Майорова, 1989]. С этим мнением трудно спорить, учитывая, что первым звеном в цепи доказательств становится повесть «Двойник», опубликованная в «Отечественных записках» в 1850 г. Этот литературный дебют юного Ахшарумова, что закономерно, не принес ему славы и известности; имя беллетриста Чернова, скрывшее начинающего писателя, тогда не стало звучать в сознании читателя отчетливее. Много позже, существуя в литературной орбите Достоевского и даже стремясь стать человеком его круга, Ахша- румов будет ревниво следить за каждым шагом гениального прозаика. Только в 60-е гг. он изменит тенденцию, отказавшись от фантастических произведений в пользу детективной беллетристики («Концы в воду», «Мудреное дело»), но в конце жизненного пути, по-видимому в знаковом для истории литературы 1883 г., он напишет роман «Под колесом», соединив мотивы «Игрока» Достоевского с фабулой светской повести 40-х гг. [Козлов, 2015].
Однако ситуация с «Двойником» Ахшарумова выглядит особенно странной и необычной в силу того, что традиционно объектом подражания становятся либо знаковые, либо прецедентные, порою резонансные тексты литературы - ни та ни другая характеристика не может быть применена к «Двойнику» с точки зрения современников Достоевского. Литературная повесть, провокационно названная поэмой, в равной мере ставшая для теоретиков натуральной школы и критиков консервативного лагеря знаком регресса и возвращения к давно пройденному, ознаменовала одну из первых крупных катастроф на писательском поприще Достоевского. В этом ключе подражание и воспроизведение данной модели является эпатирующим обнажением вторичности, а если добавить к этому, что издана она была в 1850 г., возникает невольная проекция Достоевского и Ахшарумова на героев произведения - Голядкина-старшего и Голядкина-младшего 1.
Фабулы произведений при наличии общих событий разнятся: в повестях представлены принципиально разные формы быта - чиновника и состоятельного молодого человека, живущего светской жизнью; отличается и исход ситуации: если «Двойник» 1846-го обрывается парафразом гоголевского «Носа», а финал приключений господина Голядкина остается открытым, то в «Двойнике» Ахшарумова развязкой становится расправа главного героя Алексея Петровича Б* над своим двойником Действительно, арест и ссылка Достоевского, буквальное выпадение его имени из ли-тературного процесса синхронны с появлением первого произведения Ахшарумова. В этом ключе присвоение одной из ключевых идей предшественника может быть рассмотрено в контексте такой формы авторского самосознания, как представление себя через друго-го. В то же время интерес Достоевского к повести Ахшарумова (отраженный в письме к М. М. Достоевскому) позволяет переосмыслить редакцию «Двойника» 1866 года в кон-тексте авторской рефлексии и осознанного оформления сюжета «от противного». Именно ахшарумовский вариант сюжета нашел свое развитие в поэзии Серебряного века и, в частности, в лирике А. Блока. Например: «...Знаком этот образ печальный, / И где-то я видел его... / Быть может, себя самого / Я встретил на глади зеркальной?» [Блок, 1962, с. 34].. В то же время при разнице исходов сюжетных ситуаций ряд ключевых эпизодов явным образом дублируется, обнаруживая в произведении Ахшару- мова осознанное перефразирование. Наличие таких эпизодов в структуре «Двойника» Ахшарумова позволяет рассмотреть это произведение как вторичный текст, что определяет методологическую задачу исследования - компаративное изучение лингвостилевой организации вышеназванных произведений.
Заметим, что если воспроизведение фабулы в разном стилевом окружении не требует со стороны писателя глубоко развитой языковой интуиции, то имитация стиля, его воспроизведение, почти всегда составляя главную задачу, зачастую представляет практически неразрешимую проблему. Исходя из фундаментального исследования В. В. Виноградова, можно утверждать, что новаторство повести Достоевского заключалось в виртуозной игре с традицией и стилем натуральной школы: «... основной слой повести образует построенный под непосредственным влиянием гоголевского сказа деловой повествовательный стиль комического оттенка, живописующий как малейшие движения и эмоции героя, так и детали окружающей обстановки, иногда выливающийся в форму подробного перечисления» [Виноградов, 1976, с. 107]. При этом события в произведении часто соединены «в мозаичное сцепление фраз, логически не связанных, иногда механически скрепленных общностью» [Там же, с. 103]; внутреннее состояние героя передано при помощи «отдельных слов, с патетическими перебоями, имитирующими манию величия, и с резким обрывом» [Виноградов, 1976, с. 103]; изменение психологического состояния описывается через «ступенчатое расположение глагольных форм» [Там же, а 110]. Нарочитая однообразность повествовательного стиля, отмечаемые исследователем тавтологии и амплификации, а также плеонастические образования [Там же, а 119], позволяли сделать внутренне-внешнюю речь Голядкина отчетливо патологичной. Неоднократно отмечалась и роль чужого слова в повествовательной структуре произведения [Fagner, 1965; Виноградов, 1976; Захаров, 1985; Печерская, 1989; Дилакторская, 1999; Казаков, 2012]; по замечанию Т. И. Печерской, «Двойник» построен по центонному принципу, где каждая фраза (независимо от ее принадлежности петербургскому или провинциальному контексту) резонирует с гоголевским текстом [Печерская, 1989]. Данные наблюдения показывают уникальность сказа Достоевского - сказа, оговоримся, практически не воспроизводимого в дальнейшем творчестве писателя. Выработанный им метод, требующий грандиозных интеллектуальных затрат, в некотором смысле оказался далее невоспроизводимым; с точки зрения стиля «Двойник» является тупиковой ветвью (несколько слабых ее отростков - «Хозяйка» и «Господин Прохарчин»), и его воспроизведение другим, не-Достоевским, вряд ли могло быть возможным.
В настоящий момент, не располагая возможностью оценить рукописи Ахшарумова и не имея данных о творческой истории его повести, мы тем не менее можем, отталкиваясь от журнальной публикации, дать общую характеристику его стиля. Действительно, если при очевидной разнице фабул мы могли констатировать места пересечения, сходства в отдельных событиях, то способ их репрезентации оказывается диаметрально противоположным. Во-первых, произведение Ахшарумова написано в одном стилевом регистре - это художественный стиль, осложненный отдельными канцеляризмами, но вовсе не искаженный ими. За счет такого выбора в сущности общеупотребительной лексики повествовательная смена событий создает иллюзию плавного, неторопливого рассказывания. Во-вторых, если в основе повествовательной стратегии Достоевского многочисленные обрывы мыслей и фраз, зачастую создающие эффект нулевой ремы (которая нейтрализуется плеоназмами и тавтологиями), то практически каждое предложение Ахшарумова представляет законченное, пропозиционально завершенное высказывание, имеющее внутреннее членение на рему и тему с обязательным сохранением объективного порядка слов. Более того, беллетрист сохраняет принцип «золотого сечения», преимущественно ограничивая предложения или части сложного предложения 7 ± 2 словами. Иными словами, в противоположность Достоевскому Ахшарумов устраняет из речи повествователя компрометирующие его элементы, принцип диалектического двоения слова и его значения оказывается глубоко чуждым беллетристу.
Монологизм речи повествователя в «Двойнике» Ахшарумова определяется и условно выбранной формой - дневником главного героя. При этом из начального комментария следует, что предлагаемый текст - результат совокупных усилий анонимного чиновника и доктора.
Случаем достался мне в руки дневник, предлагаемый здесь читателю. Каким именно? Этого я не скажу, да и совсем не в этом дело. Содержание его показалось мне отчасти похожим на те рассказы, которые читывал я иногда, и это сходство дало мне первую мысль пустить в печать тетради, уже давно хранившиеся в моем портфеле. Но тут встретилось маленькое затруднение. Я спрашивал себя: как предложу я публике такую вещь, которая, очевидно, писана была не для нее? Надо же хоть слог несколько поправить! Надо на главы разделить, приискать эпиграфы, дать название... А я сам, кроме казенных бумаг да переписки с родственниками, в жизнь свою не писывал ни строчки [Ахшарумов, 1850, с. 1].
Создавая такую повествовательную рамку, Ахшарумов сообщает происходящим далее событиям естественную мотивировку условности; стремительное развитие событий, органичное для повести Достоевского, оказывается в данном случае неприемлемым. Последовательно рассказывая о правках, внесенных рукой друга-доктора, в результате которых произведение произвольно сегментируется и каждый сегмент получает свою психологическую мотивировку Игровым интенциям «Двойника» Ахшарумова, равно как и ценностной организации произведения, посвящена статья Н. В. Полковниковой [Полковникова, 2012]., Ахшарумов тем не менее не меняет стилистического регистра, в предисловии к повести нет смены стиля, язык не формирует независимых речевых пространств и не описывает говорящих субъектов, повествование едино и монохромно.
Монологическая форма, избранная Ахшарумовым, позволяет не затрачивать тех интеллектуальных усилий, которые были необходимы Достоевскому для достижения эстетического эффекта. В противоположность своему предшественнику, Ахшарумов практически до конца сохраняет ровность повествовательной интонации. Чтобы в этом убедиться, обратимся к сравнению двух эпизодов, очевидно перекликающихся на уровне фабульной организации.
В обоих «Двойниках» особую роль играет встреча с доктором, предстающим в роли трикстера и одного из главных противников господина Голядкина и являющимся бескорыстным советчиком и экспериментатором в повести Ахшарумова. Следует заметить, что релевантность этой фигуры в последующих произведениях Ахшарумова будет сохраняться, олицетворяя голос разума и рациональность.
- У меня есть враги, Крестьян Иванович, у меня есть враги; у меня есть злые враги, которые меня погубить поклялись... - отвечал господин Голядкин боязливо и шепотом.
- Полноте, полноте; что враги! не нужно врагов поминать! это совершенно не нужно. Садитесь, садитесь, - продолжал Крестьян Иванович, усаживая господина Голядкина окончательно в кресла.
„.Мы лучше это оставим теперь, - отвечал господин Голядкин, опустив глаза в землю, - лучше отложим все это в сторону, до времени... до другого времени, Крестьян Иванович, до более удобного времени, когда все обнаружится, и маска спадет с некоторых лиц, и кое-что обнажится. А теперь покамест, разумеется после того, что с нами случилось... вы согласитесь сами, Крестьян Иванович... Позвольте пожелать вам доброго утра, Крестьян Иванович [Достоевский, 1846, с. 286].
Другими словами, заметил я, - вы хотите надо мною попробовать какой-нибудь новый опыт. Не защищайтесь, доктор, это совершенно напрасно! Во-первых, я сказал вам это не в укор; а во-вторых, я не ребенок, чтобы для меня нужно было золотить пилюлю. Я сам когда-то, в старые годы, занимался медициною, и мне хорошо известно, что можно требовать теперь от этой науки и чего нельзя. Я знаю, что она и на протоптанной дороге спотыкается еще довольно часто, и потому нисколько не удивляюсь и не считаю обидным, что вы предлагаете мне опыты [Ахшарумов, 1850, с. 14].
Два представленных разговора имеют совершенно разную прагматическую направленность. Если беседа Голядкина с Рутеншпицем является в большей мере имитацией диалога, где представлена овнешненной внутренняя речь героя, то в «Двойнике» Ахшарумова разговор с Морицем соответствует дискуссии диалогического типа, главная цель которой - обретение истины и общего знания. Восстановить смысл беседы Голядкина и Рутеншпица можно, владея общей пресуппозицией (что заведомо невозможно); понимание диалога Ахшарумова не требует специального знания о жизни героя. Это наблюдение можно распространить практически на все диалоги в рассматриваемых текстах - необыкновенная конструктивность и содержательность бесед в «Двойнике» Ахшарумова, где поочередно («во-первых», «во-вторых», «наконец») затрагиваются вопросы этики и морали, как бы противопоставлены абсурдным репликам Голядкина и его окружения, в которых предвосхищается абсолютный распад языковой личности, представленный в «Господине Прохарчине».
Подобную разницу можно увидеть, говоря и об описательных фрагментах. Так, в частности, представлена встреча главного героя с убежавшим двойником в трактире: