Одним из ключевых моментов представляется идея «многобожия», проявленная грамматически (использование слова во множественном числе) и лексически (сочетаемость с порядковыми числительными и указательными местоимениями). Основной причиной представляется размытость значения слова Бог, недифференцированность его с рядом других понятий из сферы духовного и шире -- просто нематериального, наложившаяся на языческую традицию. Можно выделить следующие пары:
-- Бог / святой: Иисус Христос -- первый бог, а Николай Чудотворец -- второй бог (Костр: Окт); причем включение в ряд богов доказывается через наличие религиозной атрибутики: Феодосий Преподобный -- он ведь бог, вон иконка стоит (Влг. Тот). Такое восприятие (вкупе с логикой доказательства) может вызывать диссонанс и для самого диалектоносителя, вступая в противоречие с установкой о единстве Бога: А ведь один Бог, вроде, есть, а на картинках много нарисовано (Костр: Окт); Это видишь, церковные праздники, и тут его [Иванова дня] нету. Это как… в честь такого-то Бога, как день рожденья ему (Костр: Вох). В последнем случае грамматически создается картина многобожия, причем указанный бог противопоставляется церковной традиции.
-- Бог / библейский персонаж: Боги там, один над другим что-то держит -- Адам Еву хочет прибить; Учёные говорят, там горы какие, вот и пятна, а в народе считается, что брат брату голову рубит, два бога это, братья, а поругались (о пятнах на Луне) (Костр: Кад).
-- Бог / сверхъестественное существо: Этот человек [колдун] верит двум богам: Иисусу Христу и нечистой силе. Она ходила в церковь, но и нехорошие ей покоя не давали (Влг: Тот).
-- Бог / икона (о распространенности такого обозначения см.: [Успенский, 1982]: Передний угол, где божницы, богов ставят (Костр: Парф); Богоностом был, боги носил (Влг: Чаг); Зымза углова, на ей боги; сын-от богов в музею отдать хотел (Арх: Прим),
-- Бог / статус: Варлам, Варлам, дай нам хорошей погоды <…> просят дождя у него. <…> Бог ли, царь ли… ну, есть такой (Влг: Тот); Бог -- это человек был, а потом его перевели на Бога (Влг: К-Г) (ср.: перевести на другую должность),
-- Бог / вера и шире: культура: Мы не знаем, что у них там творится, мы не этого Бога (Костр: Костр); Чернобровые, баские -- где-ка они родятся, Да ихни матери-отцы какому богу молятся? (Костр: Гал) [Ганцовская, 12].
-- Бог / стихия: Охлупень сверху положат -- так уж никакими богами не сдует крышу (Арх: Уст).
Последнее представление присутствует также и в контекстах, представляющих стихийность и погодные явления как атрибуты Бога: Поднимается Иисус Христос на небеса и тепло нам отпускает (Влг: Ник); Он [т. е. христос] ходит и каждому в избу заходит. От Пасхи до Рождества. Только его не видно. А вознесется -- будет нас помиловать дождем или теплом. Всё ведь просили дождя, тепла -- милости божьей (Влг: Тот) -- но: От божьей милости, от стрелы церковь сгорела (о молнии) (Арх: Кон). В последнем случае и в сочетании помиловать дождем, возможно, проявляется энантиосемичное понимание милости, где милость как прощение совмещается с идеей божьего суда и кары. Ср. сочетаемость карать + Тв. п. (напр., карать смертью, карать гневом [СРЯ XVIII в., вып. 9, с. 254]), аналогичную помиловать дождем).
За счет контекстной сочетаемости в диалектном дискурсе проявляется идея очеловечивания Бога. Ему приписываются человеческие культурные атрибуты: Это как… в честь такого-то Бога, как день рожденья ему (Костр: Вох). духовный религиозный дискурс рассказ
Также анализ контекстной сочетаемости дает представление о волеизъявлении Бога в отношении всех проявлений земной жизни: Медовая роса-то быват не на кажной ёлке, а каку бог выбрал (Влг: Нюкс); Бучаги -- как пруды, они не выкопанные, а сотворены богом (Костр: Ней).
Так же, как и в случае с душой, локализация Бога амбивалентна. С одной стороны, он находится рядом с человеком и вписан в человеческое пространство: Он [т. е. христос] ходит и каждому в избу заходит. От Пасхи до Рождества. Только его не видно (Влг: Тот). Данное пространство является предельно «своим», реализуясь в сферах домашнего быта и местного локуса. В первой из них в качестве контекстных партнеров Бога выступают наиболее важные, «опорные» блюда и продукты: хлеб, молоко и овсяный кисель: Кисель варили в Вознесеньев день. От киселя-то пар, и на этих парах поднимается Иисус Христос на небеса и тепло нам отпускает (Влг: Ник); В хлебе дырочка или что-то такое, это боженька ночевал (Костр. Окт). Для второй же сферы характерно включение библейских событий в местнозначимый хронотоп: Господь дал потоп, после потопа все сюда понаехали: печенеги, бары, татары (Костр: Буй); Богородица опять побежала, а впереди река. Она так измолилася: «Господи, дай мне третью руку. Одной-то рукой Христа надо держать, а двум-то рукам грести». Богородица-троеручица-то, коль так. «А бабушка, какая река?» А бабушка: «Так Волга, какая ещё-то!» (Влг: Шексн). Таким образом, можно говорить о стремлении народного сознания «приблизить» Бога, сделать ощутимым его самого и свидетельства его существования, пребывания в мире.
Но в то же время в контекстах проявляется представление и о пространственной отдаленности Бога: Хоть он и кстится, а до Господа Бога не доходит (Влг: В-Уст); Гонтай (шнур с нательным крестом) на тебе -- как бог рядом (Влг: Чаг). Последний случай за счет сравнения, выраженного союзом как, демонстрирует идею иной картины, где человек и Бог удалены, но возникает ощущение их сближенности. В контекстах, проявляющих дистанцированность Бога и человека, дается представление о их «вертикальной» связи: Я не могла быстро схватиться за Бога, всё как груз какой-то был -- я при коммунизме была воспитана так. А сейчас все так быстро за Бога схватились. Я 70 лет прожила -- и ко мне бог спустился -- так я постепенно пришла, не сразу верить, получается, стала (Костр. Вохма). В данном высказывании стоит подчеркнуть мотив легкости, сопряженной с верой и проявляющийся также в выражении груз грехов. Также характерна материальность Бога, восприятие его как объекта, за который можно «схватиться».
Контекстными партнерами Бога, выступающими в одной семантической функции и фигурирующими в схожих высказываниях, являются черт и персонажи языческой низшей демонологии -- домовой и леший. В общенародном языке привычной является конструкция черт / бог знает. В диалекте же контексты, допускающие замены, более вариативны: Не было позоры, так чёрт принёс, или бог принёс, скажут, пословица такая (Арх: Прим); Поклянёмся плохими словами -- чёрт-от, бог ли жениха покажет (Влг: Баб); Есть у нас на болотах такие места, где, говорят, бог водит, кружает (Влг: Ник). Возможно проведение параллелей, умозаключения на основании сходства, причисления понятий к одной категории: Бог один, так и суседушко, наверное, один (Костр: Пав) и даже полного объединения их: Дедушко-суседушко нами руководит. Когды чего неладно, так ты злисся, так бы и заколол <…> А он тебя утихомирит <…> Без Бога не до порога <…> А что Бог, то и дедушко-суседушко (Влг: Тот).
Овеществление греха в народной традиции
Как отмечает С. М. Толстая, «народная нравственность, как и народное христианство, одновременно и расширяет, и конкретизирует (материализует) христианское понятие греха, придает ему нередко предметную, специфическую направленность» [СД, т. 1, с. 544]. В дискурсе такая материализация получает два способа воплощения:
1. Представление о грехе как материальном объекте. Понимание греха как внутренней, нравственной категории и в то же время стремление «овеществить» его приводят к появлению высказываний, в которых грех предстает как то, что ближе всего к телу человека -- одежда и грязь: Лучше ничё не сделашь, только грех на себя оденешь (Влг: В-Важ); В Крещенье женщины в иордане купались, грехи смывали (Арх: Вин). Как абстрактная вещь, допускающая передачу от одного человека другому, грех предстает в уже приведенном выше контексте, описывающем исповедь: Душу на исповедание припасали, грехи сдавали (Костр: Мак); Я сдала грехи в Пасху. В церкву ходила, перед попом стояла (Влг: Баб).
2. Отождествление определенного материального объекта с грехом. В данном случае грех понимается как тот или иной продукт, употребление которого является нарушением религиозных поведенческих норм. В качестве такового выступают алкоголь и масло (в последнем случае происходит расширение восприятия с периода поста на все ситуации в целом): Нельзя носить греха на кладбишше. <…> Не давали греха детям и родителям. <…> Будешь носить греха -- в ад попадешь (об алкоголе) (Костр: Пав); Греха какого тебе в кашу-то? (о масле, сметане и пр.) (Костр: Пав).
Расширение представлений о греховности происходит также и в социальной сфере. Если «грехом в христианстве считается нарушение отношений между человеком и Богом, проступок, противоречащий божественному порядку» [Гак, 2000, с. 90], то в народном сознании грехом становится сам человек, нарушающий нормы социального поведения: Аред всё загребает. Ад, аред, ашпид, акид -- всё похожие слова, всё грехи называют (Костр: Пав).
Представления о загробном мире как бюрократической системе
Картина «того света» в русской (и шире -- славянской) народной культуре изучена весьма хорошо (см., напр.: [Соболев, 1913; Чистяков, 1982; Толстая, 2010 и пр.]). Отмечается, что «известны две главные модели восприятия “того света” -- он мыслится либо по аналогии с земным миром, либо противоположным ему <…> В первом случае считается, что души сохраняют земной образ жизни и все земные потребности людей» [СД, т. 5, с. 299].
В рамках данной статьи хотелось бы остановиться только на одном аспекте в описании посмертного существования человека -- его структурированности и наделенности чертами официальной организации. Такое восприятие проявляется через указание конкретных пространственных (коридор) или структурных (организация) реалий «учреждения», характерную глагольную лексику (определить, распределить), а также через общую безличность субъекта (субъектов), присутствующую при описании определения посмертной участи: Попадают в колидор, где делят, кого в рай, кого в ад. Стоят в колидоре, ждут, когда их распределят (Костр: Пав); Нельзя никуда уходить ночевать из дома до сорокового дня после смерти. Потому что душа еще живет дома. Потом она улетает на небеса. У них там своя организация: если родных нет, то вниз. Если есть, то к Богу отправляют (Влг: Кад). Стремление «освоить», сделать понятным и постижимым концепцию посмертного существования приводит к описанию «того света» в реалиях конкретной эпохи -- советского периода с присущими ему бытовыми и социальными чертами: Ходит не сам человек, это летает душа. Она летает, не знает, где место найти, где вот её примут. Ко мне тятя ходил во сне. Придет, скажет: «Куда ни приду, нигде меня не спускают. Скоро определят уж меня в другой барак!» Душа ищет людей, которые её примут. Её умершие должны принять, как в бригаду свою. А примут какие на неё похожие, так уж там и живёт вечно, бесконечно (Влг. Баб). Можно предположить, что в данном случае происходит сближение двух «высоких» сфер: духовной жизни и административного устройства. Подтверждение возможности такого сопоставления обнаруживается и в приведенном выше высказывании: Бог -- это человек был, а потом его перевели на Бога (Влг: К-Г), где также прослеживается восприятие религиозной категории через административно-структурную реалию (Бог как должность).
Выводы
1. В народном сознании сфера духовного, к которой относятся Бог и душа, обладает амбивалентным локусом: ее объекты воспринимаются и как находящиеся в непосредственной близости от человека, активно взаимодействующие с его жизненным пространством, и как обладающие собственной «вертикальной» локализацией, расположенные выше, чем область человеческого.
2. Основным способом осмысления и освоения духовных категорий в народном сознании является своеобразное их «очеловечивание» посредством приписывания человеческих свойств и через сочетаемость их с материальными контекстными партнерами.
3. В осмыслении духовных категорий народное сознание следует двумя путями, первый из которых (присущий таким категориям, называемым душа и грех) предполагает конкретизацию и материализацию понятий, другой же (наблюдаемый в случае со словом Бог), стремится к генерализации значения, обобщению всей сферы духовного в одном слове.
Источники и принятые сокращения
1. Ганцовская -- Словарь говоров Костромского Заволжья : междуречье Костромы и Унжи / Н. С. Ганцовская. -- Кострома : КГУ им. Н. А. Некрасова ; Москва : Книжный клуб Книговек, 2015. -- 512 с.
2. И. л. -- Ипатьевская летопись (Полное собрание русских летописей. Том второй). -- Москва : Издательство восточной литературы, 1962. -- 938 с.
3. Н. л. -- Новгородская первая летопись (Полное собрание русских летописей. Том третий). -- Москва : Языки русской культуры, 2000. -- 705 с.
4. СД -- Славянские древности : этнолингвистический словарь в 5-ти тт. / под общей редакцией Н. И. Толстого. -- Москва : Международные отношения, 1995-- 2012. -- Т. 1--5.
5. СРЯ XVIII в. -- Словарь русского языка XVIII века. -- Ленинград : Наука. Ленинградское отделение, 1984--… . -- Вып. 1--… .
Литература
1. Андрюнина М. А. Дымоход в верованиях и обрядах Полесья / М. А. Андрюнина // живая старина. -- 2010. -- № 3(67). -- С. 27--29.
2. Гак В. Г. Актантная структура грехов и добродетелей / В. Г. Гак // Логический анализ языка : языки этики / ответственные редакторы : Н. Д. Арутюнова, Т. Е. Янко, Н. К. Рябцева. -- Москва : Языки русской культуры, 2000. -- 448 с.
3. Голубкова О. В. Символические воплощения души в народных верованиях коми / О. В. Голубкова // Рябининские чтения -- 2015 : материалы VII конференции по изучению и актуализации культурного наследия Русского Севера / ответственный редактор Т. Г. Иванова. -- Петрозаводск : [б. и.], 2015.
4. Королева Е. Е. Отражение мифологических и христианских представлений о болезни в свете языковых данных (старообрядцы Латгалии) / Е. Е. Королева // Этнолингвистика. Ономастика. Этимология : материалы III Международной научной конференции. Екатеринбург, 7--11 сентября 2015 г. / отв. ред. Е. Л. Березович. -- Екатеринбург : Издательство Уральского университета, 2015. -- С. 150--152.