[CC BY 4.0] [НАУЧНЫЙ ДИАЛОГ. 2017. № 11]
94
[CC BY 4.0] [НАУЧНЫЙ ДИАЛОГ. 2017. № 11]
77
УДК 811.161.1'282.2(470.1/.2).81'42+27-4
Уральский федеральный университет имени первого Президента России Б.Н. Ельцина
Душа, Бог, грех и загробная жизнь в зеркале диалектного дискурса Волго-Двинского Междуречья
Коган Екатерина Сергеевна
Духовные идеи христианства на русской почве осмыслялись и осваивались народным сознанием при помощи более привычных и чувственно ощутимых материальных категорий. «христианство лишь частично уничтожило довольно свободную структуру язычества, поставило его в иные условия и подчинило своей значительно более высокой иерархии ценностей» [Толстой, 2003, с. 11]. Таким образом, реконструируемая по языковым данным мировоззренческая картина существенно отличается от «эталонной», диктуемой системой культа.
В данной статье предлагается обратиться к некоторым христианским категориям («душа», «Бог», «грех» и «представления о загробном мире») и рассмотреть их трансформацию в народном сознании, проявленную в живой речи. Исследование языковых единиц позволяет выявить древний пласт культурных представлений. «Язык, консервирующий в себе архаические элементы мировоззрения, психологии, культуры, оказался одним из самых богатых и надежных источников для реконструкции доисторических, лишенных документальных свидетельств форм человеческой культуры» [СД, т. 1, с. 5]. Однако представляется продуктивным обращение также к дискурсу, непосредственной речи диалектоносителя, поскольку данный материал позволяет проанализировать особенности картины мира, проявляющие себя через речь и, следовательно, актуальные на момент высказывания, а не закрепленные в языке как устойчивые единицы с относительно стертой внутренней формой. живое рассуждение «объединяет такие гетерогенные сущности, как сознание (и “бессознание”) участников дискурса, так и ситуацию, обстановку, которая их объединила <…> именно в этом пространстве метонимически соединены идеи и вещи, отражением чего является несвободная сочетаемость лексических единиц <…> сопоставимая со свободной» [Чернейко, 2010, с. 25]. Исследование дискурса представляет интерес и с когнитивной точки зрения, поскольку «дискурс может быть определен как такая форма использования языка в реальном (текущем) времени (on-line), которая отражает определенный тип социальной активности человека, создается в целях конструирования особого мира (или его образа) с помощью его детального языкового описания и является в целом частью процесса коммуникации между людьми» [Кубрякова, 2004, с. 525]
Основным источником материала послужили полевые записи Топонимической экспедиции Уральского федерального университета имени пер вого Президента России Б. Н. Ельцина (УрФУ), собранные на территории Волго-Двинского Междуречья (Архангельская, Вологодская, Костромская области). Также привлекались иллюстративные речения, приведенные в Архангельском областном словаре, Словаре вологодских говоров, Словаре говоров Костромского Заволжья и Словаре говоров Русского Севера.
Для того чтобы выявить комплекс представлений, связанных с данными христианскими категориями в народном сознании, представляется методологически обоснованным проанализировать контексты, включающие данные понятия, и исследовать в них: (а) контекстную сочетаемость понятий (взаимодействие в диалектной речи данных понятий с глаголами и прилагательными); (б) наличие контекстных партнеров; (в) текстовые смыслы исследуемых лексем.
Материальность души в народных представлениях
Анализ глагольной контекстной сочетаемости выявляет представление о душе как, по сути, «дублере» тела с несколько расширенными возможностями. Она ходит: До сорокового дня душа ходит по земле (Костр: Пав); Над входным дверям, над косяком ложат ладан, чтобы душа не доходила, оберег это называется (Костр: Вохом); Придёшь с кладбища, бежи на двор, хватай по углам: «Не было её да и не будет» <…> Чтоб душа не пришла (Влг: Тот); Как выходит душа, перед ней труба (Костр: Пав); Мы вот Валю хоронили, воде, вот поточка билась на окошке -- это душа её приходила посмотреть, -- когда мы стол накрывали -- всё ли как надо идёт (Костр: Вох) (возможно, этот же мотив способности души ходить проявляется в номинации бездушники `пирожки из пресного теста': Бездушники -- это пресные сочни делали. Тесто раскладываешь таким небольшим и ложишь картошки. С краёв защипываешь, чтоб не сбегала. В них души нет: пресное тесто (Костр: Пыщ) -- ср. наименование дрожжевого теста хожалое, обозначение поднимания теста на закваске как тесто ходит и пр.); лежит: Как выходит душа, перед ней труба. Она лежит, а в стороне сидят родные, знакомые, зовут её (Костр: Пав) сидит: Сидит душа на заборке или на печке и ждёт (Костр: Пав); ест: А на сороковой день она [душа] даст какой-то знак. Стукнётся тут где-то или с улицы поколотится. Это уж она прощается с домом. А до сорока дён она вкруг дому да в избе: вот и собирают на стол, что придёт она есть, завтракать (Влг: Тот); обладает руками и может стучать (см. предыдущий контекст); До сорокового дня душа ходит по земле. Вечером стук можно услышать, гром на чердаке (Костр: Пав). «Специализированным» действием души, не присущим телу, является способность летать: Как выходит душа, перед ней труба. Она лежит, а в стороне сидят родные, знакомые, зовут её. Она должна лететь дальше, на суд (Костр: Пав); Сидит душа на заборке или на печке и ждёт, когда кто-нибудь зайдёт. Дверь откроют -- она вылетит (Там же). На базе последнего свойства происходит своего рода персонификация души в образе летающих созданий -- птицы и бабочки: Бабочек боговой душой называли; богова душа, говорили, вылетала из груди у покойников, берегли, не били богову душу, даром что вредители (Влг: Ваш); Мы вот Валю хоронили, воде, вот поточка билась на окошке -- это душа её приходила посмотреть (Костр: Вох). Персонификации такого рода являются общими для русской и финно-угорской традиций; они фиксируются также в речевой и материальной культуре коми-зырян (см. об этом: [Голубкова, 2015]). Данные действия, присущие телу, осуществляются душой исключительно после смерти. Возможно, такое восприятие является осмыслением христианской концепции о вечной жизни души, переложением ее в материальные, ощутимые образы. Нормой же для души при жизни человека является устойчивость в ее закрепленности за телом: Одну родила -- души не могла закрепить, а у меня шестеро (Влг: Бел).
Летописные материалы характеризуют сферу эмоциональных реакций души (душа плачет, тоскует, страшится и т. д.), но не проявления ее воли или желаний: «В летописях контексты, в которых душа выступала бы как орган желаний, отсутствуют, подобная функция приписывается исключительно сердцу» [Кондратьева, 2004, с. 152]. Напротив, С. Е. Никитина отмечает, что фольклорный материал (а именно -- духовные стихи) отражает представление о том, что именно душа определяет желания человека: «Когда же она пребывает в теле, то она, душа, и есть человеческая личность, человек мыслящий и чувствующий <…> Все человеческие действия и поступки -- деятельность души, она за них в ответе» [Никитина, 1993]. В исследуемом дискурсе проявлены представления о том, что воля души проявляется ею и после смерти тела: [в ответе на вопрос собирателей, когда душа идет в небо] это дело еённое, это уж ей когда слюбится (Влг: Тот); Как выходит душа, перед ней труба. Она лежит, а в стороне сидят родные, знакомые, зовут её. Она должна лететь дальше, на суд (Костр. Пав); Сидит душа на заборке или на печке и ждёт, когда ктонибудь зайдёт (Там же).
Для церковно-религиозной традиции характерно «триадное» восприятие души, при котором она «бытийствует на трех уровнях. На самом первом -- низшем -- уровне она оживляет тело <…> И это так называемая животная или растительная часть души, отвечающая за жизнь тела, бытий ствующая на материальном уровне существования. Душевный уровень -- это в первую очередь сфера социального взаимодействия, область науки и культуры. И духовный, где мы выходим в область незримого и нетварного» [Егоров, 2015]. Анализ летописного материала выявляет отражение в книжной традиции всех этих уровней: «В древнерусский период душа обладала полифункциональной структурой: она являлась жизненным центром, участвовала в эмоциональной, ментальной и речевой деятельности, с ее помощью строились отношения между человеком и другими людьми, между человеком и Богом, поскольку душа <…> выступает в качестве органа, регулирующего нравственно-религиозную жизнь личности» [Кондратьева, 2004, с. 152]. Однако дискурсный материал представляет только две первых «ступени», не проявляя душу как связующее звено между человеком и Богом. Возможно, причиной этого является тематическая специфика материала, собираемого Топонимической экспедицией, не предполагающая специализированного диалога с диалектоносителями на данные темы.
Несмотря на то, что душа является источником желаний и воли человека, его посмертное существование дает картину, скорее, телесного бытия, душа же начинает представлять собой отвлеченного от него субъекта: Ходит не сам человек, это летает душа. Она летает, не знает, где место найти, где вот её примут (Влг: Баб). Дискурс же, описывающий жизнь после смерти, вообще, как правило, не использует ни слова душа, ни слова человек: та сущность, что ведет посмертное существование, называется он: Утром в сорочины сойдут на могилку. Зовут его в дом на угощенье (Влг: Баб), Мочалку и мыло кладёшь под подушку. В левую руку носовик -- он им утирается, а правую -- ничего, он ею здоровается (Там же). В данном случае снова возникает мотив телесного поведения, однако осуществляет это поведение некая сущность, отличная от души, но ведущая, подобно ей, вечную жизнь.
Контекстные партнеры души задают ее пространственную характеристику. Объекты домашнего быта определяют вертикаль, где «нормальным» представляется более высокое расположение души по отношению к телу: Сидит душа на заборке или на печке и ждёт, когда кто-нибудь зайдёт (Костр: Пав); До сорокового дня душа ходит по земле. Вечером стук можно услышать, гром на чердаке (Костр: Пав). Связь души с печью как единственным вертикальным путем проявляется также
-- в ритуале, призванном защитить семью от прихода души умершего, при котором в печь кричат определенный текст; напр.: Умерла у меня свекровь <…> Так и говорят: или на потолок [т. е. на чердак], по углам хватай, а <потом> подойди к пече: «Большая голова, пошла -- так пойди одна. Из дому не трогай ничего и никогда». Они, вишь, пай берут из дома, как этак не направишь (Влг: Тот);
-- в номинации отверстия в печном дымоходе: Вьюшку надо открывать, чтобы душа пошла вон -- душник <…> Открывают душник, чтоб душа пошла домой» (Влг: Тот);
-- в рассказе, демонстрирующем параллель печи как жизненного «органа» дома с «душой», как витальной силой человека: Печка в доме сердце. Вот у нас один Ванька Чёрный мужику печку выложил, который сильно ему не нравился, так печка воет и свистит, душу высвистывает. Вот у него за год полсемьи вымерло -- это печка душу звала (Влг: Баб.) (См. об этом также: [Андрюнина, 2010]).
На вертикальную позицию души указывает и фразеологическая сочетаемость: из души / духа спуститься `умереть' (Арх: В-Т, Пин), -- причем в данном случае контекст дает представление о движении именно тела, а душа выступает как неподвижная составляющая, «зафиксированная» где-то вверху. Однако некоторые контексты указывают и на другое расположение души и тела, их пространственную близость, неразрывность даже при посмертном разделении: А после сорокового дня в землю уж уйдёт, домой, на место. Тут уж ничего не собирают дома, ходи только да поминай на кладбище. <а в небо когда пойдёт?> -- это дело еённое, это уж ей когда слюбится. Хозяин-барин. А так она все равно уж с телом не расстается. А тут она с домом простится -- и пойдёт на место. А в земле… Бог уж знает, где ей любо, на небе ли где (Влг: Тот).
Контекстные партнеры души манифестируют «привязанность» ее к дому. Связь эта представляется амбивалентной: с одной стороны, душа связана с домом как местом обитания человека (см. в контекстах, приведенных выше: она приходит к дому, стучит на чердаке, сидит на печи и т. д.). С другой -- она обладает собственным «домом»: А после сорокового дня в землю уж уйдёт, домой, на место (Влг: Тот). И даже в загробном существовании душа получает свой дом, хоть даже и «коллективный», а также «компанию», «семью»: Ходит не сам человек, это летает душа. Она летает, не знает, где место найти, где вот её примут. Ко мне тятя ходил во сне. Придёт, скажет: «Куда ни приду, нигде меня не спускают. Скоро определят уж меня в другой барак!» Душа ищет людей, которые её примут. Её умершие должны принять, как в бригаду свою. А примут какие на неё похожие, так уж там и живёт вечно, бесконечно (Влг: Баб).
В номинации двоедушник `оборотень' (Днем как человек, а ночью волком бегат, вот двоедушник-то (Арх: Лен)) можно увидеть представление о том, что душа не является прерогативой человека, животные также об ладают ею. Ср.: «У животных есть душа, но животная. А у человека душа человеческая, высшая, как и сам человек <…> В человеке надо различать душу и дух» [Феофан Затворник]. Однако для народного сознания (по крайней мере, на исследуемой территории), по-видимому, не актуально противопоставление «души» и «духа». Это проявляется и в легкой взаимозаменяемости соответствующих слов в схожих контекстах (Из души спустилася (Арх: В-Т); Все уж пали, вымерли, спустилися из духа (Арх: Пин)), и напрямую, в объяснениях диалектоносителей: Дух Святой -- это и есть душа (Влг: Тот); Никак её не заметишь, душа, дух она, так чего заметишь? (Там же).
Контекстов со словом дух фиксируется существенно меньше, при этом высказывания, содержащие данную лексему, тяготеют к почти дословному цитированию текстов Священного Писания: В сентябре опять Успленьев День, 21 сентября. Вот Мати-то Божья успела. На нее пришел странничек, говорит: «Ты родишь сына». А она ему отвечает: «Как я тебе могу родить сына, когда я не имею мужа?» А ей этот странничек и сказал: «На тебя нанесет Святой Дух, ты родишь спасителя мира и наречешь ему имя Иисус» (Влг: Тот) <ср.: «И сказал ей Ангел: <…> И вот, зачнешь во чреве, и родишь Сына, и наречешь Ему имя: Иисус <…>. Мария же сказала Ангелу: как будет это, когда Я мужа не знаю? Ангел сказал ей в ответ: Дух Святый нанесет на Тебя…» [Лук 1: 30--35]>; После Троицы еще большой праздник был -- Духов День. Дух живой над рекой летает, его и не увидит никто <Ср.: «Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою» [Быт. 1:2]>.
Душа предстает как предмет в глагольной сочетаемости: Душу на исповедание припасали, грехи сдавали (Костр: Мак); С пьяницами нечего душу заматывать (Костр: Вох). Однако в целом в речевом представлении почти не встречается контекстов, где душа выступала бы как объект, а не субъект действий, что отличается от исторической книжной традиции, где фиксируются контексты типа «аще кто положить дшю свою за другъ свои, можеть мои оученикъ быть» (И. л.); «ти тако скончашася, предавше своядуша господеви» (Н. л.) и др. (см. Кондратьева, 2004, с. 146--147).
Бог как генерализующий образ духовной сферы