Осенью 1912 года А.А. Ахматова написала стихотворение «Вижу выцветший флаг над таможней...». Текст его мы позволим себе напомнить читателю:
Вижу выцветший флаг над таможней И над городом желтую муть.
Вот уж сердце мое осторожней Замирает, и больно вздохнуть.
Стать бы снова приморской девчонкой,
Туфли на босу ногу надеть,
И закладывать косу коронкой,
И взволнованным голосом петь.
Все глядеть бы на смуглые главы Херсонесского храма с крыльца И не знать, что от счастья и славы Безнадежно дряхлеют сердца. [1, т. 1, с.117] Стихотворение напечатано в февральском номере журнала «Гиперборей» за 1913 год. Значит, написано оно не позже 1912 года: рукописи сдавались в журналы за два месяца до выхода в свет. Авторская датировка «Осень 1913» в книге Ахматовой «Бег времени» [5, с.71, 458] правильно указывает на сезон, когда стихотворение было создано, но никак не на год. В январе 1913-го оно уже было в типографии. Кроме того, именно к концу 1912 года (судя по рукописям и авторским свидетельствам) относится большинство других стихотворений ахматовской подборки (их общее число - пять, наше стихотворение стоит посередине - третьим), напечатанных в той же книжке журнала [5, с.456]. Да и сама атмосфера стихотворения, наполненная уходящим летним зноем, тоже заставляет связывать его замысел с осенью 1912-го года, а не с зимой 1913-го.
В окончательном варианте стихотворение не имеет названия. Но первоначально оно было опубликовано под заглавием «Возвращение», - и это не случайно. Композиционно все стихотворение построено на мысленном «возвращении» из современности в прошлое. Только учитывая эту параллель - контраст, можно проникнуть в его замысел. А начать это «проникновение» стоит с ахматовских реалий.
Вижу выцветший флаг над таможней <...>.
О какой таможне пишет поэт? Откуда можно было видеть ее флаг?
Главная Морская таможня Санкт-Петербурга находилась в начале ХХ века на стрелке Васильевского острова в здании, в котором с 1927 года и доныне располагается Институт русской литературы (Пушкинский Дом) Российской Академии наук. Глагол в первой строке стихотворения подразумевает длительность действия: не «увидела» или «заметила» таможенный флаг, не «посмотрела» или мимолетно «глянула» на него, а - «вижу». Не одномоментно, а продолжительно, не единожды, а многократно, вновь и вновь. Почему же какое-то время осенью 1912 года Ахматова видела снова и снова именно таможню?
В столице в тот период наш поэт более или менее долго без перемены места оставалась только в одном учреждении - в так называемой клинике профессора Д.О. Отта. Клиника была основана императрицей Марией Федоровной в 1797 году. Сегодня она является Институтом акушерства и гинекологии имени Д.О. Отта. В этой самой «императорской родильне», как ее называли петербуржцы, 18 сентября (1 октября по н. ст.) 1912 года Ахматова родила своего сына - Льва.
Клиника профессора Д.О. Отта, «очень дорогая и очень хорошо обставленная» [6, с.77], куда привез свою жену рожать Н.С. Гумилев, с той поры и по сей день также находится на стрелке Васильевского острова, располагаясь чуть южнее здания тогдашней таможни - сегодня Пушкинского Дома.
Трехэтажное здание Морской таможни венчается круглой башней, которая по высоте совсем немного уступает своей архитектурной основе и одиноко возвышается над всей округой. На куполе башни установлен шпиль, длина которого в свою очередь равна этажу основного здания. Именно шпиль на круглой башне здания нес на себе до революции флаг Российского морского таможенного ведомства, который был утвержден 1 марта 1871 года - синее полотнище с национальным триколором в кантоне и скрещенными кадуцеями (жезлами Меркурия), обвитыми змеями.
Таможенный флаг был виден далеко в округе. Роженица А.А. Ахматова-Гумилева лежала, видимо, в палате с северной стороны клиники. Именно оттуда она могла видеть в окно не только «желтую муть» осеннего неба, но и «таможенный флаг».
Все сказанное позволяет предположить, что анализируемое нами стихотворение было написано не раньше последних чисел сентября, когда поэт ложится в клинику профессора Д.О. Отта. Не раньше, но вполне может быть, что оно написано двумя-тремя неделями позже. 22 октября (4 ноября по н. ст.) 1912 года Ахматова пишет письмо В.Я. Брюсову, в котором посылает ему «несколько стихотворений, написанных на днях», и оставляет важное для нас признание: «Я не могла сделать этого раньше, потому что у меня родился ребенок, и я ничего за всю осень не писала» [6, с.78].
<...> И над городом желтую муть.
Характерно: Ахматова пишет, что видит «желтую муть» - «над городом». Действительно, лежачей пациентке открывается в окне не сам город, а пространство над ним - с выцветшим флагом и желто-мутными небесами. Мало того, можно предположить, что лежала наша роженица не на первом и даже едва ли на втором этаже клиники. Иначе соседние здания и деревья (а застроена стрелка очень плотно) заслоняли бы от нее всякий вид из окна, включая небо.
Но почему небо у нее - «мутное»? И почему - «желтое»? С «мутью» дело обстоит более или менее просто. В сентябре 1914 года, когда Санкт-Петербург будет уже переименован в Петроград, А.А. Блок напишет одно из самых известных своих стихотворений - о военном эшелоне Первой мировой войны, отправляющемся из столицы на «кровавые поля» Галиции. Первая строка стихотворения, давшая ему название, звучит так: «Петроградское небо мутилось дождем <...>» [10, т.3, с.275].
Итак, версия первая - дождь. Версия вторая - туман. Конец сентября для севера это уже осень. Проверить обе версии можно было бы по столичным газетам сентября 1912-го. Метеопрогнозы и тогда уже печатались регулярно, как и теперь. Но есть еще и внутренняя оптика самого ахматовского стихотворения. Она обе эти версии отметает. Увидеть флаг над таможней сквозь дождь или туман еще возможно. Разглядеть, что этот мокрый флаг «выцветший», - нельзя.
Остается третья версия, уже упомянутая выше. Не воздух Петербурга мутен и желт, а именно небо, по которому Балтика уже нагоняет низкие клубящиеся тучи. Но откуда возник этот желтый колоратив?
От электрических фонарей. Для начала ХХ века яркое электрическое освещение улиц - еще диковинка и прерогатива столиц. Об этом мы найдем немало стихов и у того же А.А. Блока, и у раннего В.В. Маяковского, и у других поэтов-петербуржцев. В искусственной желтизне ночных мегаполисов порой усматривали нечто дьявольское: все подменяющее, обесценивающее, искажающее. Но у нашего поэта встречается и вполне позитивное восприятие новомодных светильников: «Чернеет дорога приморского сада, / Желты и свежи фонари» [1, т.1, с.175].
Если принять наше объяснение появления в стихотворении «желтой мути», получается, что Ахматова фиксирует свое круглосуточное пребывание в клинике. Днем она видит таможенный флаг, ночью - мутное и желтое от электрических фонарей низкое небо. Это свидетельствует о какой-то тревоге, переживаемой ею. Тревога, в свою очередь, оборачивается бессонницей.
Вот уж сердце мое осторожней Замирает, и больно вздохнуть.
С медицинской точки зрения, ситуация ясна. У героини стихотворения налицо все симптомы сердечной недостаточности. Тут и внезапность приступа («вот уж...»), и перебои сердечного ритма, и острая боль в грудине при вдохе. В письме 1907 года С.В. фон Штейну упоминается еще один симптом болезни: «С сердцем у меня совсем скверно, и только оно заболит, левая рука совсем отнимается» [6, с.46]. Наряду с чахоткой, болезнь сердца будет мучить Ахматову всю жизнь, - от нее она в конце концов и умрет. Стихи нашего поэта (как всегда, документально точно!) фиксируют развитие этого недуга.
Но что могло спровоцировать его именно тогда - в сентябре 1912-го?
Конечно, роды - нелегкое испытание для любой женщины, а для больной туберкулезом - тем паче. Да, петербургская погода («желтая муть») сердцу не подмога. И все же. Складывается впечатление, что во внутренней жизни Ахматовой именно перед родами - или сразу после них - произошло нечто такое, что в буквальном смысле ударило по ее сердцу.
Что мучает нашу роженицу в клинике? Что так тщательно скрывает она? Почему поэт в стихотворении ни единым словом не обмолвится, что стала матерью? Отчего упорно датирует стихотворение в последующих изданиях осенью 1913 года, фактически дезориентируя читателя? Чего он, читатель, не должен знать про ахматовский 1912 год? Назовем это «малой тайной» стихотворения. К ней нам еще предстоит вернуться. А пока - стихи делают неожиданный скачок во времени и пространстве.
Стать бы снова приморской девчонкой,
Туфли на босу ногу надеть,
И закладывать косу коронкой,
И взволнованным голосом петь.
В мечтах героиня во второй строфе мгновенно переносится назад: в счастливое подростковое прошлое, которое прошло там - у моря, в Севастополе. Это читателю понятно и без комментариев. Понятно ли ему иное?
Стремительный, легкий ритм. Ни единого анжамбамента, в отличие от предыдущих строк, с их физически наглядной одышкой (сердце «осторожней / замирает.»). Звучный вокализм. Простая, разговорная, непринужденная лексика. Поэт действительно «вернулась», она у себя дома - и душевно, и портретно, и (если угодно) физиологически. Наконец-то ей хорошо.
Какой ценой? А той самой, что, вернувшись (пускай, повторим, в мечтах), героиня как бы аннулировала все, произошедшее с нею в промежутке между «приморской девчонкой» 1896-1903 годов и женщиной, поэтом, человеком года 1912-го. Отречение фиксируется поэлементно. «Косы коронкой» противостоят знаменитой, эмблематичной прямой челке и волосам, небрежно подколотым длинными шпильками на модный японский лад. А ведь эта прическа была и будет запечатлена на полотнах прославленных художников, и не только отечественных.
То же можно сказать о костюме. Желтая шаль, которая, по одной из версий, будет привезена Ахматовой мужем из поездки по Востоку, и другие «ложноклассические шали», воспетые О.Э. Мандельштамом; агатовые и янтарные четки на шее; вызывающие строки, шокировавшие публику Серебряного века: «...Я надела узкую юбку, / Чтоб казаться еще стройней» [1, т.1, с.113], - все отброшено. Счастье, оказывается, прячется в простом - «туфли на босу ногу надеть».
Необыкновенно гибкая от природы, Ахматова завораживала гостей в их с Н.С. Гумилевым царскосельском доме «змеиными» акробатическими пируэтами: она «легко закладывала ногу за шею, касалась затылком пяток» [6, с.67]. При всем изобилии «оргий» и «афинских ночей» в стилизованном обиходе Серебряного века, таких виртуозных экстраваганций не позволял себе, кажется, никто. Но мечталось «жене-колдунье», как выясняется, совсем о другом - она хочет всего-то «взволнованным голосом петь».
Все амплуа, - годами наработанные, Н.С. Гумилевым властно и педантично отточенные, - оказались болезненными и ненужными. А новорожденный сын? А муж? А творчество и творческая слава?
О диалогизме (или полилогизме) ахматовской лирики, о ее особой сюжетности написаны тома научных работ. Кажется, однако, никто из ахматоведов не сфокусировал внимания на том, что диалог - это разговор двух сторон (а не монолог в присутствии другого). И сюжет - это события, по-разному значимые для разных героев (а не для одного лишь субъекта действия, для кого все другие суть только объекты).
«Малая» тайна анализируемого нами стихотворения состоит в том, что оно в зашифрованном виде есть диалог, и адресован он Н.С. Гумилеву. Брак их, который длился уже два с половиной года, не сделал двух поэтов роднее и ближе. Напротив, отчуждение, противостояние во всем (даже в стихах) только росло. Ахматова искренне радовалась книге Н.С. Гумилева 1910 года «Жемчуга» («3/4 лирики <...> относится ко мне»). Его же книгу 1912 года «Чужое небо» она восприняла как «борьбу» с ней «не на живот, а на смерть» [6, с.74]. Вернувшись весной 1912 года из совместной поездки с мужем в Италию и с удивлением обнаружив, что она не может рассказать близкому человеку об этом путешествии, столь важном для ее внутреннего развития, «легко и плавно», Ахматова объяснит затруднение весьма характерно: «Должно быть, мы (с Н.С. Гумилевым) уже не так близки были друг другу» [1, т.1, с.553].
Рождение сына только подтвердит опаску, высказанную Ахматовой в стихотворении «Он любил...» (1910) - через шесть месяцев после свадьбы. Сначала она перечисляет «три вещи», которые ее муж любил. Потом называет три вещи, которые он не любит. Первая среди них - «когда плачут дети» [1, т.1, с.36]. Именно эта «вещь» и случилась - она родила. Поведение Н.С. Гумилева во время беременности и родов жены, которого мы не будем касаться, нанесло ей незаживающие раны. Брак, юридически распадающийся в 1918 году, фактически умер осенью 1912-го. Об этом скажет сама Ахматова: «Скоро после рождения Левы мы молча дали друг другу полную свободу и перестали интересоваться интимной стороной жизни друг друга» [6, с.77]. поэтический ахматова сюжетность лирика
Но рана осталась, и сердцу больно. Оттого и стихотворение Ахматовой действительно адресовано ему - Н.С. Гумилеву. Он один знает, откуда она несколько дней снова и снова видела «выцветший флаг над таможней». Защищая свою драму от посторонних, Ахматова не упомянет клинику, ни слова не произнесет о родах, о сыне. Она позволит себе только, обнаруживая накопившуюся тревогу и тоску, описать небо над Петербургом как «желтую муть», а флаг над таможней назвать «выцветшим». О небе над Херсонесом, о флаге над Севастопольской таможней она так не говорила и не скажет никогда.