Иными словами, помимо отношения к тем или иным проблемам или наличия каких-то ценностей у «поколения Х» была «идеология» (смотреть телевизор и ничего не делать), и она была прекрасно репрезентирована средствами массовой культуры. При этом важно, что «поколение Х» было прежде всего западным феноменом. Однако молодые люди в России, читая модные журналы, в которых шла речь о текстах Дугласа Коупленда и т. п., идентифицировали себя с этим поколением. Т. е. именно с «поколения Х» стало возможно говорить о поколениях в глобальном смысле слова, по крайней мере, в отношении западных и близких к ним обществ. Только в 1990-е гг. Россия смогла начать официально потреблять западную культуру и тем самым разделять ее ценности. Или же не разделять, что в свою очередь тоже может быть ярким признаком поколения -- ненависть к Западу. И все же, как известно, граждане России стали с удовольствием потреблять продукты масскульта. Но речь не об этом, а о том, каким образом на контрасте с «поколением Х» выглядят миллениалы.
Прежде всего, стоит сказать, что термин «миллениалы» ввели Уильям Штраус и Нил Хау в 1987 г. Он обозначал людей, которые родились после 1981 г. и должны были окончить школу в 2000 г. (Howe, Strauss, Matson, 2000). Позже миллениалов стали называть «поколением Y», противопоставляя его «поколению Х». Как отмечает психолог Джин Твенге, головокружительная скорость технического прогресса привела к образованию очень большого разрыва между рожденными в 1980-х гг. и теми, кто появился на свет в 1990-е гг. (Twenge, 2017). Тем самым ключевым признаком водораздела между двумя поколениями можно считать технологии. В самом деле, если опираться на культурологический подход, то мы сможем увидеть прекрасную репрезентацию поколения в актуальной массовой культуре. Например, нам показывают миллениала в мультсериале «Гриффины». В восемнадцатом эпизоде шестнадцатого сезона миллениал изображен как зацикленный на гаджетах человек, который любит фотографироваться и выкладывать фото в Instagram и постоянно общается в социальных медиа. В телевизионном сериале «Измерение 404» в одном из эпизодов закадровый голос, представляя главного героя, начинает нарратив следующим образом: «Это последний самурай “поколения Х” и сегодня он встретится со своим злейшим врагом -- миллениалами». Если главный герой -- неряшливый бездельник в растрепанной одежде, то его племянница-миллениал и ее подружки постоянно сидят в телефонах и хотят пойти в кинотеатр не на старый культовый фильм, а на модный подростковый блокбастер в 3D. Иными словами, миллениалы изображаются как «цифровые аборигены», не представляющие себе жизнь без новых технологий.
Вместе с тем, существует некая трудность, которая касается весьма зыбких границ поколенческого анализа. Так, для Штрауса и Хау миллениалы -- те, кто родились в промежуток 1981-2000 гг. Социолог Вадим Радаев считает, что это те, кто родились начиная с первой половины 1980-х и до конца 1990-х гг., т. е. те, кому к 2018 г. было от 18 и до 35 (Радаев, 2019: 10). В свою очередь Твенге уверяет, что все, кто родились в период с 1995 по 2012 г., -- это новое поколение постмиллениалов, которое она предлагает называть «поколение I» или «iGen» (“I” -- не только IPhone, но также и индивидуализм) (Twenge, 2017: 7-8). Очевидно, что она хочет первой описать новое, еще незнакомое поколение. Но правда заключается в том, что в плане отношения к технологиям миллениалы и «постмиллениалы» практически не отличаются, а даты их рождения очень сильно совпадают. Тем самым, кажется, пока что рано судить о том, что будет представлять собой «поколение Z», хотя этот термин категорически не устраивает Твенге. Однако в любом случае последняя хорошо описывает то поколение, о котором ведем речь мы: «Родившись в 1995 году или позже, они взрослели, ни на минуту не расставаясь с телефоном. Свою первую страничку в Instagram они завели раньше, чем перешли в старшую школу, и они совершенно не представляют себе жизнь без Интернета» (ibid: 2; перевод мой. -- А. П.).
Британский урбанист Адам Гринфилд в своей книге «Радикальные технологии: устройство повседневной жизни», рассуждая о последних тенденциях в технике и ее влиянии на наши социальные практики, пишет: «Очень быстро смартфон вытеснил бумбокс, кассетный и CD-плеер и радиоприемник -- все портативные устройства, которыми мы пользовались для доступа к новостям и развлечениям...» (Гринфилд, 2018: 24). Более того, смартфон для многих из нас «стал последним предметом, на который мы смотрим каждую ночь перед тем, как заснуть, и первым, за которым тянемся спросонья. Мы используем его, чтобы знакомиться с людьми, общаться, развлекаться и находить дорогу. С его помощью мы покупаем и продаем вещи. Мы полагаемся на то, что он зафиксирует места, в которых мы бываем, вещи, которые делаем, и людей, с которыми общаемся; мы рассчитываем на то, что он поможет нам убить время, заполнить остановки и паузы, которые некогда занимали такую большую часть нашей жизни» (там же: 21). И если старшее поколение может обходиться кнопочным мобильным или даже электронной почтой, не участвую в жизни социальных медиа, то относительно молодые люди предпочитают смартфоны. Дело, однако, не в самой технике. Но в чем же тогда?
ОТ ИРОНИИ К ПОСТИРОНИИ
Итак, миллениалы поглощены социальными медиа, имеют критический взгляд на позицию активных медиа и сами производят контент, являясь «просьюмерами». Это правда, что традиционные медиа и прежние формы работы сохранились. Но на активные медиа ориентируются старшие поколения, а с автоматизацией и цифровизацией исчезают не только рабочие места, но и целые профессии. Впрочем, не все согласны, что даже это на что-то всерьез влияет, потому что, упраздняя прежние ставки, например, банки отвечают на данные вызовы тем, что создают больше отделений (Срничек, Уильямс, 2019). Самое главное: появляются новые «цифровые профессии», замечательно описанные социальным теоретиком Николаем Афанасовым (Афанасов, 2019: 49-53), и, в конце концов, цифровой мир становится настолько же реальным, как и сама «реальность». Эти новые профессии занимают как раз те люди, которые хорошо осваивают технологические новинки и уверенно чувствуют себя в цифровом мире. Например, многие компании и даже государственные учреждения создают SMM-отделы, чтобы не терять связи с существенной частью аудитории.
Поскольку ранее речь шла о противопоставлении «поколения Х» и «поколения Y», важно обозначить несколько категорий, по которым эти группы расходятся. Относительно активной политической позиции миллени- алов есть вопросы. Так, они становятся похожи на своих предшественников -- «слекеров» -- тем, что проявляют свою политическую активность, сидя на диване, т. е. остаются «бездельниками» с Интернетом. Этот феномен получил название «слактивизм» (от англ. “slack” и “activism”) (Мартынов, 2012). Более того, Евгений Морозов, пренебрежительно называя миллениалов «птенцами “Матрицы”», возражая на то, что те якобы политически активны (чаще других распространяют новости и присоединяются к политическим кампаниям в сети), замечает: «Они лишь имитируют свое участие в общественной жизни, передавая гражданскую ответственность по цепочке своим друзьям в соцсети. Кто знает, может быть, у “сетевого поколения” и правда особый подход к образованию, труду и общественной жизни, но не стоит все-таки пока делать много шума из того, что может оказаться пустышкой» (Морозов, 2014: 82).
Но что если нам стоит искать ответ на вопрос не в политической плоскости, а в культурной? Ведь культура не просто шире политики, но чаще и ближе подавляющему большинству людей -- в конце концов, все так или иначе принимают в ней участие хотя бы на уровне потребителей. Как и «поколение Х», миллениалы также любят массовую культуры, но для них массовая культура стала совсем иной, и их отношения к этой культуре -- тоже иное. В этом, пожалуй, состоит мировоззренческая суть миллениалов. С одной стороны, массовая культура стала скоротечной, и теперь кумиры сменяются куда быстрее, чем то было в 1980-е и 1990-е гг. С другой стороны, иной стала основная мировоззренческая установка «цифровой молодежи». Так, критики эпохи постмодерна постоянно сетовали на то, что в массовой культуре доминирует ирония как безразличное отношение ко всем серьезным вещам. Но поскольку от постмодерна отказались еще в начале 2000-х гг. (Hutcheon, 2002), что-то должно было прийти на смену и иронии. Что же это? Тот же Ловинк подметил, что в сети «пафосному и расслабленному постмодернистскому безразличию как квазиподрывному типу поведения приходит конец. Потому что плевать на все тут так же бессмысленно, как и не плевать» (Ловинк, 2019: 32).
Ловинк не готов называть вещи своими именами, но, между тем, другие авторы хотя бы предложили язык описания новой мировоззренческой установки миллениалов. Как и Ловинк, они также считают, что место иронии заняло что-то совсем другое, но, в отличие от Ловинка, это другое более позитивное, хотя и ангажированное. Это постирония. Проблема в данном случае состоит в том, что в отечественном публичном пространстве сложилось неправильное понимание «постиронии». С одной стороны, это клише, пустое понятие без какого-либо содержательного наполнения. Так, в России термин стал популярным летом 2017 года после рэп-баттла Оксимирона и Гнойного («постирония» -- важная часть творчества последнего), и первый пик поиска слова в Google приходится на конец августа 2017 г. Как замечает один пользователь, давший себе труд написать историю понятия в России, изначально постирония означала «состояние, при котором границы серьезности и иронии оказываются размытыми», но в итоге, попав в сеть и специальные сообщества, приобрела смысл абстрактных мемов, смешных лишь в силу своей абсурдности (Itssunset, 2018: Электронный ресурс). Важно, что все это не имеет отношения к постиронии в том виде, в каком она стала известна в западной научной мысли. Так, литературовед Ли Константину утверждает, что постирония -- это своеобразный способ преодолеть постмодерн, т. е. его всепоглощающую иронию. Важно сказать, что постирония -- не новая искренность и не отсутствие иронии. Как отмечает ученый, «сторонники постиронии не ратуют за банальный возврат к искренности -- потому что не выступают с позиций антииронии -- а скорее хотят сохранить постмодернистские критические озарения (в различных сферах), при этом преодолев их тревожные измерения» (Konstantinou, 2017: 88; перевод мой. -- А. П.). Т. е., скорее, это некие стратегии в культуре, которые стремятся по-своему описать новую «структуру чувства» (Williams, 1977). В качестве примера Константину выделяет четыре таких стратегии -- мотивированный постмодернизм, доверчивая метапроза, постироничный «воспитательный роман» и реляционное искусство.
Однако этим движение постиронии не ограничивается. Оно может сказываться в восприятии новых продуктов культуры. Например, миллениалы отдают предпочтение «теплым сериалам» (когда авторы предлагают зрителям смеяться вместе с ними, а не над чем-то), в то время как «холодные сериалы», предполагающие иронию, отстраненность, отсутствие позиции, уходят на второй план (Rustad, Schwind, 2017). Постирония может проявляться через любовь к новой литературе -- в частности к творчеству Дэвида Фостера Уоллеса, ставшему синонимом постиронии (Timmer, 2010). Миллениалы также могут понимать и даже использовать иронию, однако она остается лишь одним из инструментов для работы с культурой или в общении в ситуации «коммуникационного изобилия». Более того, миллениалы проповедуют и самоиронию, часто обыгрывая поколенческие споры. Так, существует мем «тридцатилетний бумер», высмеивающий «ранних миллениалов» -- тех, кто ностальгирует по популярной культуре 1990-х гг. (Качалин, 2018: Электронный ресурс). Сами миллениалы все больше начинают искать в культуре простоту, искренность, и именно они объявляют, что место постмодернизма заняло что-то другое. Вся эта новая «структура чувства» проявляет себя в социальных медиа -- в самых различных формах и на самых разных площадках. Таким образом, постирония -- сложное понятие, которое не отрицает иронию, но также предлагает смотреть на мир не безразлично, но серьезно, хотя и в некоторых -- определенных -- отношениях. И в отличие от «цинизма, который отталкивает зрителей от участия в политической деятельности» «поколения Х» (Грёнинг, 2012: 233), миллениалы сегодня не прочь встать с дивана и заявить о своей политической позиции, воспринимая ее всерьез и не относясь к ней «наплевательски».
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Однако это всего лишь гипотеза. Скромная и сдержанная попытка понять суть ценностных основ мировоззрения «цифрового поколения» и предложить язык описания этого мировоззрения. Впрочем, с уверенностью можно утверждать, что значение цифрового мира и технологий будет возрастать, а вместе с ними и будет увеличиваться значение поколения, которое лучше всего разбирается в этом мире и жизнь которого протекает именно там. Спустя какое-то время, вероятно, появится категория темпоральной периодизации типа «феодализма» или «капитализма», которая будет описывать новый исторический этап эволюции человечества. В любом случае именно новые поколения будут отвечать за будущее. Как еще в 1957 г. заметил председатель Мао, обращаясь к китайским студентам и практикантам в Москве: «Мир принадлежит вам и в то же время нам, но в конечном счете вам. Вы, молодежь, полны бодрости и энергии, находитесь в расцвете сил и подобны солнцу в восемь-девять часов утра. На вас возлагаются надежды... Мир принадлежит вам» (Мао Цзэдун, 2007: 170). Наша задача, как социальных теоретиков, заключается в том, чтобы понять, кто такая эта «молодежь», чтобы знать, кому именно принадлежит будущий мир.
СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
Александер, Дж. (2013) Смыслы социальной жизни: культурсоциоло- гия / пер. с англ. Г. К. Ольховикова под ред. Д. Ю. Куракина. М. : Изд. и консалтинговая группа «Праксис». 640 с.
Афанасов, Н. Б. (2019) Свободное время как новая форма труда: цифровые профессии и капитализм // Galactica Media: Journal of Media Studies. Т. 1. № 1. С. 43-61.
Бодрийяр, Ж. (2000) В тени молчаливого большинства, или Конец социального / пер. с фр. Н. В. Суслова ; ред. К. В. Жвакин. Екатеринбург : Изд- во Уральского ун-та. 95 с.
Грёнинг, С. (2012) «Южный Парк»: цинизм и другие постидеологические полумеры // Логос. № 2 (86). С. 215-233.
Гринфилд, А. (2018) Радикальные технологии: устройство повседневной жизни / пер. с англ. И. Кушнаревой ; под науч. ред. С. Щукиной. М. : Изд. дом «Дело» РАНХиГС. 424 с.
Качалин, Ф. (2018) 30 year-old boomer [Электронный ресурс] // Me- mepedia. 4 сентября. URL: https://memepedia.ru/30-year-old-boomer/ [архивировано в WaybackMachine] (дата обращения: 20.06.2019).
Кин, Дж. (2015) Демократия и декаданс медиа / пер. с англ. Д. Кралечкина ; под науч. ред. А. Смирнова. М. : Изд. дом Высшей школы экономики. 312 с.
Ловинк, Г. (2019) Критическая теория интернета / пер. с англ. Д. Лебедева, П. Торкановского. М. : Ад Маргинем Пресс ; Музей современного искусства «Гараж». 304 с.
Мао Цзэдун. (2007) Маленькая красная книжица / под ред. О. В. Селина. М. : Алгоритм. 448 с.