Дивный, новый «цифровой мир»: постирония как ценностная установка мировоззрения миллениалов
А.В. Павлов
Институт философии РАН
В статье ставится проблема понимания ценностных оснований «цифрового поколения» (миллениалов) как части общества. С этой целью автор рассматривает, каким образом в Интернете реализуется «социальность», описывает увлеченность миллениалов новейшими технологиями, сравнивает по нескольким критериям два поколения -- «Х» и <^» (миллениалов). Далее предлагается осторожная гипотеза: если культура постмодерна предполагала всепоглощающую иронию (главная мировоззренческая установка «поколения Х»), то новая культура во многом продуцирует и отражает постиронию. Именно последнюю автор статьи пытается описать как ключевой принцип ценностных основ миллениалов. В тексте также утверждается, что «постирония», ставшая популярной в России, не имеет ничего общего с тем, что стали понимать под термином в западном мире. Автор говорит о постиронии в академическом (западном) значении.
Ключевые слова: миллениалы; Интернет; популярная культура; социальная теория; постмодерн; ирония; постирония; ценностные основы общества
цифровое поколение миллениалы культура посирония
Brave New “Digital World”: Postirony as a Value System of Millennials' Worldview
A.V.Pavlov
Institute of Philosophy, Russian Academy of Sciences
The article raises the problem of understanding the value bases of the “digital generation” (millennials) as a part of the society. In pursuing this aim, the author analyzes how the “sociability” is realized on the Internet, describes millennial' enthusiasm for new technologies, compares two generations -- X and Y (millennials) -- by several criteria. Further, a cautious hypothesis is proposed: If the culture of postmodernism implies an all-consuming irony (the main worldview paradigm of Generation X), then the new culture produces and represents mainly postirony. The author tries to describe the latter as a key principle of millennials' axiological foundations. The text also argues that “postirony”, which has become popular in Russia, has nothing in common with what has become the meaning of the term in the West. The author speaks about postirony namely in the academic (Western) meaning.
Keywords: millennials; Internet; popular culture; social theory; postmodern; irony; postirony; value bases of the society
ВВЕДЕНИЕ
Это правда, что мы, с одной стороны, продолжаем рассуждать об эпохах в соответствии со знаковыми мировыми событиями. Так, английский историк Эрик Хобсбаум определил XX век как «короткий», поместив его в хронологические рамки между 1914 и 1991 годами. Но, с другой стороны, мы также меряем эпохи в соответствии с резким скачком в технологиях -- появление книгопечатания, фабричного производства, вытеснившего мануфактуры, возникновение и развитие электричества, наконец, распространение радио, телевидения, Интернета. Символическое начало XXI в. можно отсчитывать с беспрецедентного для западной цивилизации события -- 11 сентября 2001 г. Но, возможно, куда более важной характеристикой нового столетия можно считать развитие и использование Интернета и в целом распространение того, что британский урбанист Адам Гринфилд назвал «радикальными технологиями». Проблема в том, что эти технологии развиваются так быстро, что общество едва успевает подстраиваться под них, обнаруживая все новые и новые практики и проблемы, требующие своего описания. За этим развитием не всегда просто разглядеть новые смыслы социальной жизни, если мы вообще вправе рассуждать о «социальном» в эру Интернета. Разумеется, ответ на вопрос, что мы можем сказать об обществе в новую эпоху, не только сложный, но также и широкий. И поэтому в настоящем исследовании я бы хотел сосредоточиться на одной очень важной, как мне кажется, конкретной теме.
Дело в том, что до недавнего времени вопрос определения поколений был куда более ясным, чем сегодня. У поколения был не просто голос, который звучал главным образом в культуре и медиа, но также и свои аналитики, работавшие с эмпирическими данными, будь то опросы или продукты культуры. С возникновением Интернета каждый представитель поколения обрел свой голос и каждый стал вправе сам решать, кем и чем ему быть, равно, как и выбирать язык описания своего поколения. Очень просто описать людей, родившихся после 1990 г., как «миллениалов» или как «цифровое поколение». Но что мы можем о них сказать по существу? Кроме того, что молодые люди сидят в гаджетах и не знают жизни без Интернета, есть ли у них какая- то характеристика, которая могла бы позволить описать их уникальность в сравнении с другими поколениями? Грубо говоря, что мы можем сказать о ценностных основаниях их мировоззрения? Чтобы ответить на этот вопрос, я постараюсь последовательно осветить несколько тем -- во-первых, вкратце рассказать о «социальной природе» Интернета; во-вторых, дать характеристику миллениалов, сравнив их с предшественниками («поколением Х»); в- третьих, осторожно высказать гипотезу, что главной мировоззренческой характеристикой «цифровых аборигенов» можно считать постиронию. Сразу оговорюсь, что я рассуждаю не как социолог, но как социальный теоретик, т. е. работаю не с базами данных, но как наблюдатель социальных явлений. Более того, я хотел бы опираться на тезис Джеффри Александера о том, что социальную жизнь нельзя понять без культуры (Александер, 2013). Вот почему тема культуры будет на первом плане.
«СОЦИАЛЬНАЯПРИРОДА» ИНТЕРНЕТА
Интернет уже давно находится в фокусе внимания социальных ученых. Некоторые даже доходят до того, что рассматривают его как «имплицитную религию». Так, культуролог Карен Пярна считает, что Интернет, опираясь на религиозные идеи, внушал своим пользователям настоящую новую веру (Рата, 2010). Эта концепция, однако, не отвечает на вопрос о социальности Интернета удовлетворительно. Непосредственно данную тему попробовал проработать социальный теоретик Герт Ловинк. Он полагает, что старая социальная теория не может помочь нам в том, чтобы понять суть происходящих социальных изменений в контексте распространения технологий, и поэтому пытается развить совершенно новую теорию Интернета. Ирония заключается в том, что сам он опирается на тезисы Жана Бодрийяра, которые сегодня нельзя признать такими уж свежими. В начале 1980-х гг. Бодрийяр эпатировал академию тем, что объявил о конце социального. Ловинк утверждает, будто бы главный тезис Бодрийяра в том, что в какой-то момент социальное утратило свою историческую роль и «схлопнулось» до медиа.
Это, однако, не совсем так. Бодрийяр предлагает три положения о конце социального. Во-первых, социальное никогда не существовало в качестве сущности, потому что сущность социального заключается в «символическом» (репрезентации) и, следовательно, оно представляет собой симулякр. Во-вторых, социальное существует и даже разрастается, но оно все равно остается реальным лишь в своей символической функции. При таком положении дел социальное возникает тогда, когда верхние классы начинают социализировать «остатки общества» (бедняков, маргиналов и т. д.). «Социализируя» все новые и новые слои населения, социальное разрастается вширь. Наконец, в-третьих, о чем и говорит Ловинк: когда-то социальное существовало, но теперь его нет. Поглотив / «социализировав» все общество, социальное превращается в «тотальность». Не имея реального референта, оно умирает в медийной симуляции (Бодрийяр, 2000).
В более точном описании доводы Бодрийяра имеют основание. Предположим, что классы, слои, прослойки или даже группы существуют. Вместе с тем, это не реальные группы, но лишь медийные конструкты, которые используют журналисты или ученые (тогда это академические конструкты). Чтобы класс или прослойка говорили сами за себя, они должны выступить толпой и заявить о своих требованиях. Конечно, мы можем говорить о том, что социальное являет себя на митингах или протестных акциях, но все равно подавляющее большинство людей воспринимают их исключительно через фильтры медиа, и потому эти группы не репрезентируют себя, но описываются кем-то еще. Во всяком случае, социальное до недавнего времени существовало лишь в активных медиа, т. е. тогда, когда пользователь поглощает контент и не имеет возможности взаимодействовать с ним. Тем самым социальное действительно «схлопнулось». Но так было до развития Интернета.
Ловинк предлагает переосмыслить социальное в новом контексте. В самом деле, уже словосочетание «социальные медиа» подсказывают нам о том, что с новыми технологиями пришла и новая «социальность». Однако анализ теоретика не утешает: социальное не вернулось. Фактически размышления автора -- это приговор, потому что новое «социальное никак не соотносится ни с Социальным Вопросом, ни с каким-либо намеком на социалистическое мышление или социализм как политическую программу» (Ловинк, 2019: 36). И хотя, как мы увидим, Ловинк не во всем прав, все же он схватывает важные вещи, которые не часто поднимаются в дискуссиях, ведущихся в рамках социальной теории. С точки зрения ученого, в новую эпоху социальное -- не более чем коммуникация, «это коллективная способность представлять связанных субъектов как временный союз. Сила и важность того, что потенциально может значить общение со многими, многими же и ощущается» (там же: 32). Ловинк не прав в том, что социальные медиа -- лишь коммуникация. Сегодня многие авторы обличают новых агентов капитализма (платформы), которые получают прибыль с прибыли старых агентов капитализма (реальные производители) (Срничек, 2019). Вместе с тем, исследователь очень тонко чувствует то, что сегодня общество превратилось в базуданных пользователей, а в самих социальных медиа не происходит ничего, кроме постоянной «трескотни».
Мы должны отдавать себе отчет в том, что позиция Ловинка -- не единственная. Это правда, что в итоге Интернет многих разочаровал. Как правило, аналитики Интернета делятся на «технопессимистов» и «технооптимистов». Первые настаивают, что сеть лишает людей творческих способностей, самостоятельного мышления и т. д. Так, публицист Евгений Морозов выступает против солюционизма Кремниевой долины, предполагающего, что можно найти технологическое решение любой проблемы (Морозов, 2014). Культуролог Алан Кирби взглянул на Интернет под другим углом, заявив, что последний производит «псевдоаутистов» -- людей, замкнутых в созданных ими же цифровых мирах (Kirby, 2009) Подробнее о пессимистическом взгляде Кирби см.: Сафронов, 2019.. Вторые видят в Интернете новые возможности для демократии или для культуры в целом. Скажем, культуролог Генри Дженкинс радостно приветствовал новые возможности, предоставляющие пользователям право самим производить контент и соучаствовать в творческом процессе создания любимых франшиз. Дженкинс даже думает, что политический опыт в онлайн-играх может оказаться полезным для юных граждан в будущем (Jenkins, 2006). Более умеренный оптимист -- политический теоретик Джон Кин -- возлагает большие надежды на цифровую «мониторную демократию» (Кин, 2015). Все эти примеры говорят лишь об одном: Интернет стал важнейшей частью жизни современного общества, и в нем мы наблюдаем, как позитивные, так и негативные моменты.
Мой главный тезис, если помнить о цели, которую я заявил, заключается в следующем. Ранее медиа диктовали людям вообще и поколениям в частности их образ и их ценности. Через книги, фильмы или глянцевые журналы. Конечно, люди сами выбирали себе того, кто будет говорить от их лица, но все же их активность была ограничена тем, станут ли они считать себя, скажем, «поколением Х» или нет. В эпоху Интернета все изменилось. Это правда, что, как настаивает Ловинк, Интернет «заставил всех трещать без умолку». Но в этой «трескотне» мы можем разглядеть содержательное ядро, что- то такое, что могло бы оказаться общим опытом для целого поколения. Скажем, если миллионы людей одной возрастной категории будут постоянно писать и говорить о Гарри Поттере, то это единство культурного потребления кое-что скажет об их мировоззрении и ценностях, которые они разделяют, поскольку выросли на морали, представленной в конкретном литературном источнике. Что же в таком случае мы можем сказать о «поколении Y»?
КТО ТАКИЕ МИЛЛЕНИАЛЫ
Существует несколько научных подходов к поколенческому анализу, которые можно различать в соответствии с методологией различных дисциплин -- менеджериальный, социологический, психологический и даже «публицистический». Первый ориентирован на прагматику: представители менеджмента описывают поколения таким образом, чтобы руководителям предприятий и компаний было проще управлять подчиненными, находить с ними общий язык, понимать их ценности. Социология в свою очередь работает с конкретными данными, фиксируя то, что характерно для того или иного поколения -- отношение к алкоголю, дружбе, досугу, религии и т. д. Психологи пытаются понять общие проблемы поколения (что беспокоит возрастные группы, возможные причины усталости, депрессии и т. д.) и помочь в их решении. Публицисты, как правило, поскольку они не ученые, просто свободно оперируют терминами и описывают поколения так, как их видят, обвиняя молодых людей в тех или иных грехах или же возлагая на молодежь надежды. Однако существует также и культурологический подход. Пожалуй, последний единственный предлагает возможность обозначить поколения не путем перечисления дат рождений и их практик, но рассматривает сущностные характеристики поколений, предлагает их уникальное описание.
Скажем, даже термин «поколение Х» возник в культуре и благодаря культуре. Впервые понятие использовал журналист и писатель Дуглас Коупленд в одноименной книге, а визуальный образ поколению придал режиссер Ричард Линклейтер в фильме «Бездельник» (в музыке символом поколения стал стиль гранж) (Lee, 2010). «Поколение Х» в своем роде уникально. Во-первых, именно после него последующие поколения стали называть буквами алфавита -- Y (миллениалы) и Z (постмиллениалы). Во-вторых, «поколение Х» оставило большой след в популярной культуре, само будучи продуктом или даже «ребенком» популярной культуры. Достаточно назвать имена Квентина Тарантино, Кевина Смита, Ричарда Линклейтера, Мэтта Стоуна, Трея Паркера и т. д. Самое главное, что было отражено этим поколением в массовой культуре -- это их ценности и в широком смысле «идеология». Помимо увлеченности масскультом представителей поколения объединяло нежелание строить карьеру, тем самым они отказывались от участия в «крысиной гонке» «отцов», а зачастую -- вовсе не работали, проводя время в праздности. Отсюда другой ключевой термин описания поколения -- «бездельники» (slackers). В лучшем случае молодые люди имели «странные» хобби (например, расследования убийства Кеннеди), в худшем -- ничего не делали. По крайней мере, именно так нам репрезентируют «поколение Х» фильмы 1990-х гг. «Бездельник», «Клерки», «Под кайфом и в смятении», «Реальность кусается», «Криминальное чтиво», если называть самые знаменитые.