Мы не будем сейчас останавливаться подробно на имплицитных свойствах художественного дискурса (об этом см.: [Женетт, 1998; Тюпа, 2002]), отметим лишь то, которое А является одним из фундаментальных, - это принципиальная и обязательная фикциональность художественного дискурса, невозможность его верификации. «Поэтому ему [автору - А. М., И. Ш.] принадлежит только целое текста, смыслообразно скомпанованное из речений по большей части вымышленных субъектов речи: “чужих” ему или “своих других” для него. “От себя” писатель высказывается лишь в текстах, лишенных художественности» [Тюпа, 2002, с. 8]. Обозначив это важное в контексте нашего исследования свойство, обратимся ко второму - семантическому - уровню, на котором возможен поиск «общего основания» как текстов художественного дискурса «Современных записок», так и остальных.
В самом широком смысле поиск «общего основания» всегда так или иначе ведется на «территории» интертекстуальной методологии, но разработка интересующих нас вопросов в этом направлении неизбежно приведет не к тем результатам или, вернее, не даст результатов вовсе, прежде всего вследствие отсутствия реальной потребности таких разработок. Однако, оставляя основные ее механизмы и принципы «интертекстуальной» методологии в качестве обязательного фона исследования, обратимся к понятию текст, чтобы увидеть его в том аспекте, который соответствует нашим задачам.
Мы эксплицируем в литературе и - шире - в культуре русского зарубежья некоторое проблемно-тематическое, образное, идейное и даже мифопоэтическое (мифологическое) единство, определяемое как «русский текст эмиграции». Он включает в себя ряд константных (ментальных, но закрепленных текстуально) комплексов, интенционально ориентированных на осмысление российских событий 1917 г., «фоном» которых выступают самые широкие пласты как русской, так и всемирной истории. Тем самым русский текст, как и «петербургский», ограничен не столько локально (Россия), сколько «перспективно» («судьбы мира» в целом), и имеет не столько тематическое (тексты о России), сколько проблемное «измерение» (тексты, в которых «российская» проблематика мыслится как общечеловеческая и универсальная, а архетипические ситуации полностью приложимы к России). Этот момент оговаривается, например, у В.Н. Топорова: «Петербургский текст есть текст не только и не столько через связь его с городом Петербургом (экстенсивный аспект темы), сколько через то, что образует особый текст, текст par excellence, через его резко индивидуальный (“неповторимый”) характер, проявляющийся в его внутренней структуре (интенсивный аспект)» [Топоров, 1995, с. 280].
«Русский текст» охватывает собой абсолютное большинство эмигрантских текстов самого различного плана, принадлежащих самым разным дискурсам, обеспечивая им особую гомеоморфность, а в специфических условиях (будучи помещенными в единое текстуальное пространство, в частности, журнальное) делая возможным прочтение даже весьма «нейтральных» текстов с помощью именно своего «кода». Широту этого охвата в первую очередь демонстрирует поэтика заглавий тех эмигрантских текстов, которые с полным правом можно было бы назвать прецедентными. Простое перечисление заглавий, содержащих слова русский, Россия или родина, займет не одну страницу. Приведем лишь некоторые из них: «Мысли о России» Ф.А. Степуна, «На родине» М.В. Вишняка, «Пути России» И.И. Бунакова-Фодаминско- го, «Я унес Россию» Р.Б. Гуля, «Истоки и смысл русского коммунизма» Н.А. Бердяева, «Письма о русской культуре» Г.П. Федотова, «Из размышлений о русской революции» С.Л. Франка, «Миссия русской эмиграции» И.А. Бунина, «Третья Россия» А. Ветлугина, «Затуманившийся мир и русский вопрос» В.Ф. Иванова, «Россия в концлагере» И.Л. Солоневича. Большая часть только этих текстов либо появилась, либо получила отклики на страницах «Современных записок».
Следовательно, философско-публицистический дискурс (частично совпадающий с границами и второго журнального раздела - «Культура и жизнь») «Современных записок» является доминирующим в экстраполяции стержневой проблемы русского текста - «Россия и революция». Он словно «заражает» этим «вирусом» менее идеологически маркированные тексты других дискурсов - художественного, критического, собственно-философского - но сам вскоре теряет свою «силу» вслед-ствие изначальной смысловой энтропийности, хаотичности, неопределенности, неспособности предстать в виде более или менее стройного учения, идеи или мифа, «рассказа о России», что будет под силу лишь менее идеологизированному, но более семантически гибкому, «культурно живучему», оказывающемуся способным, словно Протей, не только принимать адекватные культурные формы, но даже создавать собственные культурные «матрицы», дискурсу художественному. Философско-публицистический дискурс словно передает художественному «гальванический заряд» основного смысла, чтобы самому, избегая первоначального бессильного пароксизма, вновь принять вернувшийся смысл стройным и обретшим в результате мутации невиданные ранее пропорции, стать - пусть лишь одним из важнейших - элементом в построении гармоничного целого.
Таким образом, мы можем говорить о трехуровневой дискурсивной структуре «Современных записок» (или вообще «толстых» журналов - с учетом культурно-исторической конкретики) как текстового образования. В качестве доминирующей дискурсивной практики выступает трансдискурсивность, позволяющая осуществлять эффективную осцилляцию смыслов от одного дискурса к другому.
Дискурсивные практики новых медиа
Социальные медиа на современном этапе своего развития не только испытывают влияние разнородных факторов, но и сами оказывают конституирующее воздействие на социальную реальность, в частности, на коммуникативные процессы. При этом возникает принципиальная необходимость не только в установлении границ этого влияния, его естественных ограничителей, направления и механизмов, но и в демонстрации механизмов функционирования дискурсивных практик в совершенно иной коммуникативной модели.
Положение о конституирующей потенции социальных медиа относительно самой сферы социального представляется синтезом нескольких постулатов, опирающихся на две разнонаправленные тенденции. С одной стороны, интернет-коммуникациям вполне справедливо приписывалась роль симулякра, повторяющего процессы объективной реальности: «Компьютеризация повседневной жизни вводит в обиход виртуальную реальность в качестве компьютерных симуляций реальных вещей и поступков» [Иванов, 2000, с. 13]. Представленная цитата из научной работы 2000 года не отражает комплексных изменений, произошедших в коммуникативной парадигме за последние двадцать лет, во многом связанных с эволюцией социальных медиа.
С другой стороны, при дискурсивном подходе к социальным медиа абсолютизируется их конституирующее значение как одной из ведущих коммуникативных практик. «Дискурс - это форма социального поведения, которая участвует в формировании социального мира (включая знания, людей и социальные отношения) и, таким образом, в поддержании и сохранении социальных паттернов» [Йоргенсен, Филлипс, 2008, с. 24]. Последние могут не только сохраняться, но и трансформироваться в процессе изменения их границ. Так, медийный дискурс с появлением новых коммуникативных форм, в том числе и социальных медиа, претерпел значительные изменения, которые не могли не отразиться на социальной сфере, во многом конституируемой традиционными и новыми средствами массовой информации.
Рассматривая социальные медиа как значимую составляющую медийных коммуникативных практик, мы придерживаемся идеи конвергенции, не наделяя их, однако, тотальным конституирующим влиянием.
Отметим, что в приведенном выше определении дискурса симптоматичен акцент на поддержании и сохранении социальных паттернов. Он отражает ориентацию на описание ситуации в марксистских и постмарксистских терминах. В этом случае для трансформации дискурса, в том числе медийного, необходим конфликт дискурсов, в котором доминирующий ориентирован на уже существующие практики, а вступающий с ним в борьбу - на новые.
Стремление экстраполировать выводы из теории, касавшейся экономики, на сферу символов, знаков и коммуникаций продиктовано необходимостью описать новое по своей сути явление в привычных формулировках. Отсюда и тяготение к соответствующим метафорам: «Технологическая инфраструктура, на которой строится сеть, определяет новое пространство почти так же, как железные дороги определяли “экономические регионы” и “национальные рынки” индустриальной экономики» [Кастельс, 2000, c. 110]. Подобный подход оправдан на первых этапах осмысления комплексного явления, но по мере развития самой системы и научных знаний о ней требует серьезной модификации на всех уровнях.
Тезис об оппозиционности старого и нового, борьбе дискурсов, обладая рядом существенных недостатков, имеет в то же время серьезный эвристический потенциал. С его помощью можно диалектически обосновать коннотации инаковости, которые преобладали в Рунете с момента его появления. Противопоставление первых блогеров институализированным СМИ на несколько лет задало магистральное направление исследований, посвященных этому феномену. Вопрос о принципиальной взаимозаменяемости «низовой» активности блогеров и работы средств массовой информации лишь относительно недавно перешел в плоскость выстраивания единой коммуникативной системы. Немалую роль в этом сыграли и работы, посвященные дискурс-ана- лизу, ориентированные на постмарксистский подход, при котором постулируется гегемония старых коммуникативных моделей, сменяющаяся борьбой с новыми парадигмами. При этом существующие коммуникативные модели якобы утверждают свою гегемонию посредством определенных языковых и речевых практик, задают идеологические паттерны, претендующие на всеобщность и исключающие критический подход. Альтернатива создается с позиций критики идеологии.
Таким образом, подход, основанный на представлениях о борьбе дискурсов, обладает как рядом достоинств, так и недостатками, главным из которых становится малая включенность иных социальных факторов, которые якобы формируются внутридискурсивно.
Комбинацию дискурсов в текстах социальных медиа и их артикуляцию рассмотрим в контексте интертекстуальности, отсылающей нас к теории диалогичности отечественного ученого М.М. Бахтина (см.: [Бахтин, 1979]), а также интердискурсивности, то есть «процесса когнитивного уровня, взаимодействия в сознании носителя языка надтекстовых единиц: дискурсов, семиотических кодов разного уровня» [Прокофьев, 2013, c. 77]. При такой методологической позиции представления о борьбе дискурсов и гегемонии одного из них, связанного с доминирующими социальными практиками, заменяются картиной о взаимодействии дискурсов. Датские исследователи М.В. Йоргенсен и Л.Д. Филлипс пишут по этому поводу: «Если в исследовании концентрироваться на строе дискурса, а не на отдельном дискурсе, то взаимодействие между дискурсами внутри дискурс-строя попадает в фокус внимания. Это дает преимущества, поскольку именно в таком взаимодействии социальные последствия становятся наиболее очевидными: когда два или более дискурсов в одной и той же области представляют различный взгляд на мир, исследователь может задаться вопросом: каковы последствия того, что один взгляд будет принят вместо другого» [Йоргенсен, Филлипс, 2008, c. 237].
При применении дискурс-анализа в сфере социальных медиа необходимо ответить на вопрос о границах дискурса социальных медиа. Он (дискурс) является органической частью общего медийного дискурса, пределы которого на современном этапе общества остаются размытыми. Медиатизацию, то есть «качественные изменения социальных коммуникаций, вызванные воздействием медиа, которые из институции, отражающей жизнь, становятся фактором, определяющим существенные моменты жизни общества и современной личности» [Шмелева, 2015, c. 145], необходимо рассматривать как один из важнейших феноменов в контексте изучения связи медиадискурса и социальной реальности. Практически все традиционные сферы общественной жизни, начиная с политики и заканчивая спортом, испытывают значительное влияние медийной среды. Последнее при этом не носит аннексирующего характера, а скорее двунаправленно. На дискурс социальных медиа, входящий в общий медийный дискурс, также распространяется указанная неопределенность: чем отчетливее будут в нем видны включения из иных социальных практик, тем сильнее он сам будет влиять на них.
В этом контексте возникает необходимость выявления особенностей коммуникации в сообществах СМИ, а также не связанных с профессиональной журналистикой. На первый план при этом выходят вопросы артикулирования определенных дискурсов в текстах, их возможной полифонии или доминирования, а также конструирования определенных идентичностей и социальных групп.