Действительно, применительно к сегодняшнему дню глобализация определяется как исторический процесс превращения мира в единую систему, обладающую едиными характеристиками. Однако в рамках научного определения предмета и объекта «глобализационных» исследований «еще немало вопросов, требующих своего раскрытия, уточнения и углубленного изучения» [18, с. 13].
Тем не менее под глобализацией понимают процесс объединения экономик стран мира и создание единого правового, экономического и информационного пространства. Предпосылками к объединению мира являются факторы глобализации: 1) электронные средства коммуникации (обмена информацией), способные сжимать до минимума разделяющие людей время и пространство; 2) технологические изменения, позволяющие распространять по всему миру производимую продукцию, невзирая на границы; 3) формирование глобальных идеологий, таких как экологическое или правозащитное движение. Исследователи подчеркивают, что «глобализация основывается на принципах свободы, открытости, доступности, изменений и равенства. Это, в свою очередь, предполагает наличие некоей всеобщей платформы, которая бы удовлетворяла всем этим условиям» [19, с. 31]. Кроме того, для поставленной в статье задачи чрезвычайно важно, что глобализация -- «это, по существу, качественно новая система отношений между всеми акторами» [20, с. 17].
Вполне закономерно, что в период существования Монгольской империи и Орды в XIII-XV столетиях таких факторов не существовало. Тем не менее причины, обусловливавшие глобальные объединения, вполне могли присутствовать. Этот посыл можно считать гипотезой для решения задачи.
Что же позволяет исследователям говорить о «глобализации» применительно к XIII столетию и к империи монголов?
Проверка критериев модели «монгольской глобализации»
Как отмечено выше, в процессе глобализации выделяются три составные части: единство правового, экономического и информационного пространства.
С точки зрения правовых отношений необходимо отметить, что любое государство стремится к унификации законов, к единому «стандарту» квалификации преступлений и наказаний. Здесь стоит обратить внимание на замечание Е. Хёбеля: «Каждое общество должно по необходимости отбирать лишь ограниченное число поведенческих моделей, соответствующих его культуре, и оно должно безоговорочно и диктаторски отвергать возможность принятия своими членами тех линий поведения, которые не совместимы с отобранными ими линиями» [21, р. 12]. В то же время любая власть для своего выживания обязана культивировать собственную исключительную систему правовых архетипов [22, с. 135-158].
Таким образом, очевидно, что следственные действия, судебное разбирательство и приведение приговора в исполнение в Монгольской империи и Джучиевом Улусе должны были осуществляться по нормам единого ордынского законодательства (по нормам Ясы).
Следовательно, с точки зрения глобальных процессов («глобализации») нормы Ясы и имперская правовая культура должны были усваиваться на всей территории Монгольской империи и применяться для всех без исключения ее подданных. Это обеспечивалось суверенитетом верховного правителя над своими землями [23, с. 18-24]. Например, в 1261 г. был казнен армянский правитель Джалал: «Ночью убили его, рассекая все члены его по суставам» [24, с. 143]. В 1270 г. при дворе хана Менгу-Тимура подобным образом был казнен князь Роман Рязанский: «Заткоша уста его убрусомъ и начаша рЪзати его по составом и метати розно, и яко розоимаша его, остася трупъ единъ» [25, с. 150]. Создается впечатление, что в различных частях империи действуют единые нормы наказания за преступление -- единое правовое поле. Отчасти, вероятно, это действительно так: для включенных в состав управленческой элиты империи явно действовали законы Ясы [26, с. 25-26].
Однако эти нормы не распространялись на подданных самих правителей, признавших власть Чингизидов, -- их продолжали судить и наказывать по местным законам. Несмотря на то что, к примеру, русские князья занимали в ордынской государственной системе, по сути, административные должности, они сохраняли свои наследственные, в том числе судебные и политические, права [27, с. 34]. В частности, в 1257 г. великий князь Александр Ярославич, усмиряя противодействие монгольским переписчикам в Новгороде, «выгна сына своего изъ Пльскова и посла на Низъ», а его сторонникам «овому носа урЪзаша, а иному очи выимаша» [28, с. 82]. Несмотря на мнение о жестокости степных наказаний, аналогий приведенным казням в Ясе мы не находим -- это исключительно русские правовые традиции, не подверженные влиянию ордынского законодательства.
Не находим мы следов влияния Ясы и на «Судебник» 1497 г., созданный Иваном III после освобождения от ордынской зависимости. Казалось бы, с точки зрения «глобальной» системы такое влияние должно было быть определяющим. Однако российское законотворчество остается независимым от монгольской/ордынской правовой традиции: среди источников русского права в XV-XVI вв. ни прямо, ни косвенно не фиксируется Яса или монгольские правовые нормы и правила (несмотря на отсылку к «велицеи язе» в собрании ярлыков русским митрополитам, отнести к российскому законотворчеству нормативные правовые акты, издававшиеся от имени ордынского суверена, нет никакой возможности).
Это наблюдение подтверждается свидетельством китайской династийной хроники «Юань-ши» (история монгольской династии Юань): «Нормы закона не были едиными [для всех], внутри и вне государства [появились] настроения по отделению [от него], и после правления Тай-цзуна (Угэдэя, умер в 1241 г. -- Ю. С.) все ухудшилось» [29, с. 180]. То есть официальная имперская хроника констатирует, что ко времени правления сына Чингисхана Угэдэя не было сформировано единого правового пространства, а после правления и смерти преемника основателя империи все достижения на предмет формирования единых законов и вовсе были упущены, а государственное единство оказалось под огромной угрозой. Получается, что ко времени взятия Багдада в 1258 г. единого правового поля в Монгольской империи уже (!) не существовало.
Это при учете того, что от взятия одного из центров мировой цивилизации и исламского мира Багдада (1258) до формального закрепления распада Монгольской империи на Таласском курултае (1269) прошло 11 лет Фактически система разрушилась в 1260 г., когда появилось несколько претендентов на общемонгольский престол, а Берке (глава Орды) и Хулагу (глава ильханата в Иране) поддержали разные кандидатуры.. За столь короткий период не могла сформироваться глобальная система взаимоотношений в принципе, а правовая система тем более.
В качестве признака глобализации в XIII в. «правовой фактор», таким образом, требует отдельного внимательного исследования. Не исключено, что для выявления особенностей правовой культуры на просторах Евразии в XIII в. понадобится построение не одной модели. Как минимум видится перспектива двух аспектов юридической истории: 1) правоприменительная практика на просторах Монгольской империи и ее осколках в XIII-XV вв.; 2) отражение и усвоение правовой культуры монгольского государства в завоеванных обществах и землях. Только всесторонняя проверка правового поля по этим направлениям позволит говорить о глобализации в данной сфере (либо же будет доказано ее отсутствие).
Таким образом, необходимо признать, что один из ключевых признаков глобализации -- правовое единство -- отсутствовал (если таковое и успело сформироваться в зачаточном состоянии при первых правителях -- Чингисхане и Угэдэе, то после смерти последнего оно стремительно разваливалось).
Формирование огромной евразийской державы позволяет говорить о построении на завоеванных землях общего экономического пространства. Это констатируется из наличия в Монгольской империи свободы трансконтинентальной торговли. Так, Н. Н. Крадин отмечает: «С образованием Монгольской империи на некоторый период установились стабильные торговые связи между Востоком и Западом. Образно говоря, и Запад, и Восток в это время впервые соприкоснулись с тем, что впоследствии будет названо таким популярным в наши дни термином “глобализация”» [30, с. 217].
Примеры свидетельствуют, что основания для фиксации определенных торговых преференций есть. Так, армянский автор Киракос отмечает деятельность Ра- бана: «Его торговые люди, снабженные тамгой, т. е. знаком и грамотой, свободно странствовали по всей стране, никто не осмеливался подойти к людям, которые называли имя Рабана» [27, с. 187].
В качестве важного аргумента в пользу свободы евразийской торговли приводится ярлык Менгу-Тимура князю Ярославу Ярославичу и новгородцам 1270 г. [10, с. 179].
Для XIV столетия показательны слова флорентийского банкира Франческо Б. Пеголотти (1310-1347), который в своем «Описании различных стран» (1340) отмечает, что «Путь от Таны до Китая -- безопаснейшая дорога и днем, и ночью, как считают купцы, пользовавшиеся им» [31, р. 22]. «...только если купец по дороге туда и обратно умрет, то все его имущество передают государю страны, в которой он умер, и будет взято его чиновниками., но если вместе с ним там окажется его брат или близкий друг, который скажет, что он -- брат умершего, то ему и будет отдано имущество умершего, и оно, таким образом, будет сохранено» [31, р. 22; 32, с. 90].
Мусульманский путешественник XV столетия Ибн Арабшах указывает на доступность торговых маршрутов следующим образом: «Выезжают, бывало, караваны из Хорезма и едут себе на телегах спокойно, без страха, без опаски, вдоль до Крыма, а переход этот около 3 месяцев. Караваны не возили с собою ни продовольствия, ни корму для лошадей и не брали с собою проводника вследствие многочисленности народов да обилия безопасности, еды и питья у живущих там людей» [33, с. 460].
Однако Пеголотти особо подчеркивает, что «испытанные маршруты теряли обычную безопасность для франков в случае смерти очередного “синьора” и наступления периода междуцарствия» [31, р. 22].
С точки зрения иллюстрации приведенных выше слов Пеголотти показательна судьба Афанасия Никитина, который около 1466 г. направился вниз по Волге. В самом низовье реки караван был разграблен астраханскими татарами: «Поехали есмя мимо Хазтарахан. По нашим грехом царь послал за нами всю свою орду. Ини нас постигли на БогунЪ и учали нас стреляти <.> и они нас взяли да того часу разграбили, а моя была мелкая рухлядь вся в меншем судне» [34]. То есть в условиях распада единого государства наблюдается явное пренебрежение торговыми интересами купеческой корпорации и производится грабеж на водных артериях. Мы видим, что на осколках Pax Mongolica система торговой свободы и безопасности уже не работала.
Кроме того, фиксируется существование региональных торговых рынков. В частности, установлено, что в Улусе Джучи «существовала торговая специализация по регионам. Итальянские колонии в Крыму вели активную торговлю с Византией, Трапезундской империей, Русью, Литвой, Польшей, Германией, Молдавией, Венгрией, Трансильванией, через метрополии с Францией, Испанией, Германией. Поволжье же активно торговало с Северо-Восточной и Северо-Западной Русью, а через них с Ганзейскими городами, прежде всего с Ригой, а также с островом Готланд (Висби)» [35, с. 23]. Русские княжества, к примеру, оставались достаточно локально-замкнутой экономической структурой и входили в ограниченную Средиземноморскую систему в качестве периферии [36, с. 84-95]. То есть, несмотря на безопасный путь по степным пространствам, купцы предпочитали короткие сделки на ограниченной территории. Обусловливалось это, скорее всего, особенностями средневекового транспорта: в основном гужевой его характер не способствовал длительным перемещениям.
Кроме того, довольно существенно, что «в средневековых ярмарочных судах складывалась похожая, но не единообразная практика, “лоскутное одеяло” (crazy- quilt): в каждой стране, да и в каждом торговом городе существовало свое lex mercatoria. При описании его принципов речь преимущественно шла о процедурных нормах (быстрота, справедливость, применение обычаев)» [37, с. 7; 38, с. 161167; 39, р. 10]. Схожесть процедур наталкивает на мысль об унификации торговых и правовых норм на просторах Евразии, о глобализации. Однако такие оценки необходимо признать искажением и иллюзией единства.
Говорить о складывании единой экономической системы на просторах Монгольской империи не приходится. Формирование единых торговых правил оказывается под сомнением. Тем не менее есть основания полагать, что монгольские/ ордынские правители стремились обезопасить торговые пути и наладить на них единые требования. Однако такое стремление не привело к созданию единых стандартов, по крайней мере нет надежных оснований безоговорочно это утверждать.
Таким образом, несмотря на сформировавшийся в современной литературе образ единого евразийского торгового пространства в Степи «Существование Pax Mongolica XIII -- первой половины XIV в. в целом благоприятно сказывалось на торговых связях между противоположными концами евразийской ойкумены, а также на информированности разных цивилизаций друг о друге» [40, с. 163]., экономической стабильности в границах монгольских владений не наблюдалось. Особенно правила «безопасной торговли» не соблюдались в условиях смены власти (фактически безвластия), когда торговые пути становились объектом грабежа и наживы каждого, способного держать в руках оружие. Вряд ли такое положение дел можно считать основой единства экономического пространства и «средневекового глобализма».
Кроме того, нельзя не учитывать фактор иного глобального процесса: формирование особого слоя лиц, занятых торгово-купеческой деятельностью, было новым и важным шагом в общественном разделении труда, что повлекло за собой обособление торговли от производства и выделение купечества [41, с. 132]. Показательно, что «купеческое сословие достигло своего расцвета в Западной Европе к концу XIII в.» [42, с. 36].
Таким образом, третье общественное разделение труда -- выделение торговли -- совпало с появлением на карте Евразии Монгольской империи. Однако завоевательные походы Чингизидов не были причиной формирования купечества как особой отрасли деятельности. Скорее, наоборот, монгольские правители воспользовались преимуществами третьего общественного разделения труда и использовали купечество для пополнения казны. Но они не были инициаторами этого глобального процесса и не стремились к его реализации.