Если сопоставить перечисленные модели с вышеупомянутыми областями войны и насилия, то очевидно, что первые две напрямую с ними связаны. Отсюда наш дальнейший анализ подспудно будет предполагать главным образом именно парадигмы Ахилла и Гектора. Однако это не означает, что «под удар» современных обстоятельств не попадают две другие модели. Процессы их выхолащивания и деформации в большей степени связаны с несколько иными факторами, которые мы планируем исследовать в следующих работах.
Следует признать, что проблематика феномена насилия имеет обширный дискурс, полюсами которого являются точки зрения Т. Гоббса и Ж-Ж Руссо. Если первый полагал стремление к насилию изначальной составляющей человеческой природы, то второй считал его уже приобретенным качеством, по сути, навязанным врожденно «доброму» человеку далекими от совершенства общественными условиями. Имеется множество промежуточных позиций, например, у израильского исследователя А. Гата, который рассматривал агрессию как «врожденную, но опциональную тактику» выживания в длительном процессе эволюции человечества Gat А. War in Human Civilization. Oxford, 2007. P. 5.. Данный подход позволяет расширить методологические рамки ведь насилие, агрессия могут вполне носить оборонительный смысл.
В рамках данного исследования мы склонны солидаризироваться с точкой зрения Т. Гоббса, поскольку история не дает никаких оснований усомниться в постоянстве тенденций конфликтности, противостояния, переходящих зачастую на военное поприще. Реализация силовых ресурсов явление, биологически предопределенное именно мужской сущностью. Исследования архетипических основ человеческой культуры (К-Г. Юнг, Дж. Кэмпбелл) убедительно показывают, что силовая составляющая есть обязательный атрибут героического мужского образа. Правда, Дж. Кэмпбелл, помимо устойчивости установки о том, что война в разных формах «дело не только неизбежное и благое, но также совершенно обычное», констатирует наличие и противоположной позиции, а именно идеала прекращения войн и утверждения вечного мира. Однако неизбежным следствием этого второго стремления является «отрицание самой жизни, ведь борьба и страдания, как известно, неразрывные черты земного существования» Кэмпбелл Дж. Мифы для жизни. СПб., 2019. С. 284..
Практики, сопряженные с применением насилия, как правило, предполагают наличие психологической составляющей бойцовского духа, который мы понимаем как настрой к достижению цели прежде всего с позиции силы и прямого доминирования. Следует сделать серьезную оговорку по поводу того, что главным условием бойцовского духа является контекст сопоставимого ему противодействия. Или, по выражению М. ван Кревельда, когда «требуется неограниченная отдача всех способностей человека, нацеленная против оппонента, который потенциально так же силен, как и сам человек» Кревельд М. Трансформация войны. М., 2005.. Этика борьбы, начиная с древнейших времен, предполагала реальное соперничество, когда обоюдный риск весьма велик Оссовская М. Рыцарь и буржуа: Исследования по истории морали. М., 1987. 528 c.. Такая трактовка бойцовского духа сближает его с нашим пониманием мужественности.
Современный автор Н. Коупленд определяет боевой дух как реакцию человека на страх, что нам представляется явно суженным. Другой тезис Н. Коупленда о том, что боевой дух принимает различные формы в зависимости от национального склада, объясняет лишь отдельный аспект реальности Коупленд Н. Психология и солдат. 2-е изд. М., 1991. 96 с.. С нашей точки зрения, отнюдь не меньшую, чем национальные особенности, роль в структурировании форм боевого духа играет психологический склад конкретных людей.
Собственно, боевой дух предполагает архетипическую основу (К-Г. Юнг, Дж. Кэмпбелл), олицетворяя стихийные иррациональные стороны человеческой природы, имеющие постоянную внутреннюю «прописку». Это в метафорической форме выразил философ-фронтовик Э. Юнгер: «В борьбе, на войне, которая разрывает все договоренности человека как сшитые лохмотья нищего, зверь как таинственное чудовище поднимается с глубины души... все мысли и все поступки возвращаются к одной формуле, чувства тоже должны приспособиться к страшной простоте цели, к уничтожению противника. .Внешняя форма не играет тут никакой роли» Юнгер Э. Борьба как внутреннее переживание. 2012..
Е. Беляева выдвигает весьма смелую гипотезу, согласно которой, универсальный характер насилия нашел разнообразное и обширное культурное отражение с долгосрочными последствиями: «Не являясь единственным источником нравственного развития человечества, воинский этос оказал влияние на многие нравственные образцы» (Беляева, 2008: 36). Именно из воинской культуры вышли такие распространенные понятия как «дружба», «соратник», «честь» и т. д. Воинские добродетели сохранились в некоторых современных нравственных системах, несмотря на разрушительность эпохи модерна для традиционной культуры, в том числе, воинского (рыцарского) этоса. Схожие позиции ранее демонстрировала польская исследовательница М. Оссовская, писавшая о существовании своеобразной этики борьбы, подверженной исторической динамике Оссовская М. Указ. соч.. Мы намерены солидаризироваться с подобным неполиткорректным видением, поскольку данная точка зрения имеет основательную доказательную базу. В то же время никуда не исчезает и тренд всеобщего миролюбия, венцом которого может служить идея всечеловеческого братства. По всей видимости, в данной амбивалентности проявляется двойственность и противоречивость человеческой сущности в разнообразных масштабах: от индивидуального до глобального.
Прежде чем перейти к рассмотрению исторических факторов выхолащивания мужественности, следует отметить их тесную взаимную обусловленность, при том, что они имеют каждый собственный онтологический уклон.
Итак, значение первого фактора несет прежде всего идеологический смысл. Стержневую основу здесь составляет «закон техно-гуманитарного баланса», согласно которому, технологическое развитие производственной и военной сфер параллельно требует все более совершенных средств культурной регуляции. Другими словами, если общество располагает мощным и страшным оружием, ему необходимы средства сдерживания применения этого оружия в первую очередь из соображений самосохранения. Подобные способы находятся прежде всего в культурных формах Назаретян А.П. Антропология насилия и культура самоорганизации: Очерки по эволюционно-исторической психологии. М., 2007. 256 с.. Описание данного фактора с синергетических позиций предложено А. Назаретяном. Опираясь на его выкладки, мы позволим себе высказать и собственные соображения.
А. Назаретян исходит из необходимости любой системы поддерживать баланс внешней и внутренней устойчивости посредством соответствующих реакций на те или иные вызовы экзогенного или эндогенного характера. По ходу исторического процесса средства войны в целом совершенствовались, но параллельно с этим развивались культурные и психологические методы обуздания этого оружия, «после чего оно из опасного дикого хищника превращается в послушного и полезного охранника». Именно в этом и заключается путь к сохранению цивилизации Там же. С. 247..
Суть закона технико-гуманитарного баланса перекликается с природными принципами, фактически являясь их «человеческим отражением». Согласно правилу этологического баланса, чем сильнее от природы субъект, тем более ему присущи инстинкты торможения. Например, если олени в боях за самку толкают друг друга рогами, не пуская в ход свои страшные копыта, то этого нельзя сказать о безобидных с виду мышах или общечеловеческом символе мира голубе, способном медленно и страшно добивать более слабого противника. «У мыши или голубя нет оружия, позволяющего легко нанести смертельную травму, а потому для сохранения вида им не нужно сочувствие и инстинктивное торможение агрессии» Там же. С. 41.. Очень похожие процессы можно наблюдать на разных этапах социализации. В младших классах драк между школьниками неизмеримо больше, чем в старших, при том, что в последнем случае физические возможности многократно выше. Вряд ли тут следует говорить о снижении конфликтогенности, скорее формы противостояния теперь становятся более окультуренными, «цивилизованными», без участия кулачного права.
Если обратить внимание на исторический процесс, то неотъемлемой чертой политогенеза является возрастающая активность людей, то есть с развитием политических систем множится число войн, набегов и т. п. Ранние государства, обеспечив относительное внутреннее единство, были обычно весьма агрессивны в отношении окружающего мира. Именно тогда появляется оружие, предназначенное исключительно для убийства себе подобных, тогда как до этого орудия были многофункциональны, используясь как для войны, так и для охоты. Войны первобытных племен и древних цивилизаций сопровождались массовым убийством пленников, что порождало в свою очередь ответную жестокость. Древние египетские, ассирийские, вавилонские тексты, возвещающие о военных победах и их последствиях безо всякого преувеличения «кровожадны». Однако с появлением железного оружия войны стали не привилегией одной лишь аристократической знати, но куда более массовыми, частыми и кровопролитными, что стало угрожать дальнейшему развитию человечества. Это поставило перед культурой необходимость поиска радикального ответа на вызов эволюции.
Выход был найден посредством морального переворота «осевого времени» (середина I тыс. до н. э.), когда в течение второй трети первого тысячелетия до новой эры, и причем в разных человеческих обществах, появляется ряд учений (зороастризм, буддизм, конфуцианство), имеющих много содержательных сходств в плане морали и этики. В результате к силовым методам завоевания и удержания власти добавились также несиловые способы (убеждение). Естественно, нельзя сказать о полном исчезновении жестокости, но последняя, по месткому выражению А. Назаретяна, стала более «застенчивой» и сопровождалась идеологическим оправданием, что само по себе выступало сдерживающим фактором Назаретян А.П. Указ. соч. С. 158.. Для нападения на другой народ потребовались предлоги, кроме того, в ходе победоносных военных кампаний живая сила противника, как правило, уже не уничтожалась, но забиралась в плен. Греки и римляне на базе многочисленных военнопленных образовали целую хозяйственную систему, названную К. Марксом рабовладельческим способом производства.
В средневековый период происходит некоторый откат в сторону жестокости, что вполне вписывается в данную логику безраздельное доминирование холодного оружия и в целом превосходство средств защиты над средствами нападения сделали войны относительно малокровопролитными. Кроме того, эпидемии и неурожаи несли обычно куда более серьезную угрозу численности населения, чем войны. Однако «осень средневековья» (XV-XVII вв.) ознаменовала принципиальные сдвиги, заставившие решительно подключаться средства культурного сдерживания. Во-первых, военное дело стало куда более массовым, а не только аристократическим поприщем; во-вторых, государственная централизация стимулировала и внешние политические амбиции, в-третьих, экономическое развитие, выражающееся в растущем богатстве городов, стимулировало жажду быстрой наживы у разного рода авантюристов и искателей приключений неслучайно «осень средневековья» ознаменовалась грандиозным всплеском наемничества как военного предпринимательства.
Неким апофеозом данных процессов стала Тридцатилетняя война, вовлекшая большинство европейских государств. Театром военных действий оказались германские земли, население которых в ходе упомянутой войны сократилось на три четверти, что не могло не поставить жесткого вопроса выживания человечества. Уже в ходе этой войны появилось во многом переломное сочинение голландца Г. Гроция «О праве войны и мира» (1625 г.), где впервые выдвигались принципы международных отношений, основанных на этике. Г. Гроций отвергал распространенную установку, что война естественная обязанность воинов, а мирные времена представляют собой лишь перерывы в боевых действиях. Напротив, война есть нарушение цивилизованных норм, мирной жизни, и потому задачей войны должен быть скорейший мир спокойствие, навязанное не силой оружия, а взвешенными взаимными интересами» Цит. по: Кэмпбелл Дж. Мифы для жизни. СПб., 2019. С. 287.. Заключенный в 1648 году Вестфальский мир был значительно больше, чем просто мир. Им определялись правила новой системы международных отношений, нацеленной на сокращение военных конфликтов, вводился принцип государственного суверенитета. Изменение общественного мировоззрения в сторону большего миролюбия происходило с опорой на философию Просвещения, отрицающую целесообразность войны и настаивающую на поисках компромисса.
По ходу набирающего силу индустриального капитализма появляется оружие массового поражения, что побуждает к созданию международных институтов (Лига Наций, ООН) и общечеловеческих доктрин правового (система коллективной безопасности 1930-х гг.), а также идеологического (общечеловеческие ценности, «всеобщее разоружение») характера. Таким образом, насилие все больше начинает расцениваться как пережиток варварства силовые методы устарели, необходимы другие способы. Как отмечает А. Назаретян, адекватные задачи для современного гуманиста -- это атеистическое воспитание, разрушение конфронтационных стереотипов и макрогрупповых идентификаций («они мы»). Становящиеся все более изощренными, чреватые глобальными угрозами и широко доступные технологии должны своевременно компенсироваться качеством гуманитарного мышления Назаретян А.П. Указ. соч. С. 237.. Все это стимулировало сдвиги в ценностных предпочтениях. Например, капитулирующие посредством побега современные политики зачастую оцениваются не столько в терминах «позорно бежавших», сколько с позиции «не допустивших кровопролития».
Отсюда в ходе установления техно-гуманитарного баланса, имеющего прежде всего идеологическое обоснование на глобальном уровне, получает подкрепление упомянутая выше «миролюбивая» тенденция.