Интересно, что при жесткой противопоставленности признаков концепты гулянка и работа на уровне текстовых (речевых) реализаций могут быть представлены тождественными средствами апелляции к ним именно на основании "действенности". Многие функционирующие в диалекте экспрессивные общерусские, а также просторечные глаголы (бузырить, дуть, жарить, жварить, хлестать, чесать, шпарить и др.) способны обозначать интенсивный труд и употребление алкоголя.
Свобода от работы приводит к тому, что человек, который гуляет (пьёт), оказывается отделенным и от "своего" мира, центром которого она является. Вольный воспринимается не как независимый в своих действиях, поступках, а как человек, нарушающий нравственные нормы [6]. Его негативная оценка отражена в устойчивых диалектных выражениях волей заниматься, волей взяться `вести себя распущенно, не считаясь с общими нормами поведения', а также в лексеме вольный `распутный, пьяница': Ну не работала нигде, молоденька, ну, двадцать шесть, гыт, ей, лет. Пила, волей занималась; Ну, она, наверно, волей занялась либо пить стала.
Таким образом, лексические единицы, формирующие и репрезентирующие концептосферу алкоголь, реализуют мотивы отделения, отчуждения от коллектива, нарушения норм, иными словами, антиповедение - "обратное, перевернутое, опрокинутое поведение, т. е. замену тех или иных регламентированных норм на их противоположность" [11. С. 321]. Мотивы различных проявлений антиповедения пьяного хорошо разработаны в диалектном дискурсе. Это не только бездействие, когда человек "не делает" ничего или чего-то нужного (Она поехала, да и он там напился пьяный и не повёз её; Пил-пил [муж], она всё его ругала: одна работат на заводе, а он болтатся; Какой он хозяин! Ему вши гасник [пояс] переели: денег в дом не носит, пьёт, толку от него нет!; Маленьки поросёнки. Ну все орут, орут - прям рёвом ревут [с голоду]! Анька делат [корм], наделат, Лена полы моет, Коля спит. Ничё нипочём - выпил да и спит 4), но и потребление (уничтожение), заменяющее созидание (Она только зарабатыват, а он пропиват; Он работать ленивый - деньги пропиват; Восемьдесят пять получал - и всё пропивал; Муж - пьяница несусветный: чё заробит, то пропьёт; Денег ничё не оставил, всё пропивал).
Кроме того, пьяный отделяет себя и других от своего мира, демонстрируя: а) безразличие к собственной жизни (И брат удавился с пьянки; У нас один мужчина повешался. Бутылка заставила; Мужа много лет нету: сгинул где-то, видать, пьяным напился, пропал; В Белом Яру сын жил. Напился пьяный, ушёл в болото и умер; Верой правдой офицера [служил вначале]. В петлю залез. Пьянчужка; Отец тоже пил, одне наняли его дрова пилить, а он одёжу не одел, пошёл в марте, да не в тот проулок попал, замёрз; Это только вино играт. Дурность на себя напускают. Или не хочут жить); б) способность нанести вред окружающим людям, выбрасывая их из мира нормы, отчуждая от нормы тех, с кем соприкасается чужак (Он теперь тоже, поди, без ноги останется. По пьянке какой-то на мотоцикле сшиб да испакостил мужика здорового; Он молоденьки был. Как напоили - он свалился под лавку. Как блевал, так и потерял зубы; Напьётся - так как ошшелет. И глаз было выкопал [жене], и так бьёт ее, Гальку-то, ага).
В той или иной мере семантика "чужого" свойственна многим единицам, описывающим данную денотативную сферу. Они вербализуют "плату", которую человек отдает за вхождение в иномирие. Анализ лексической и фразеологической системы говоров доказывает, что инструментом проникновения в пространство чужого становится алкоголь, а платой - отказ от человеческой сущности, имеющей многообразные проявления, которые обнаруживаются в функциях и признаках "своих" людей и с точностью до наоборот отрицаются "чужим" миром. Этот мир отворяется после:
1) отрешения человека от социального: а) трудовых навыков - лыка не вязать (Жена моя лыка не вяжет; Напьётся пьяна, суда приедет пьяна, лыку не вяжет); б) родственных связей - ни тяти ни мамы; тяти, мамы не кликать (Лежим с мнуком, зятёк пришёл. Ну, ни тяти ни мамы [пьян]; Провожают масленицу. Так напровожаются, дак тятю, маму не кличут);
2) отрешения от физиологического, телесного начала: а) вертикального положения в пространстве - пить до упаду, пить до сшиба, рога в землю, на ногах не стоять (Работают день, а вечером до упаду пьют; Не сидели в одном доме, как счас. До сшиба напьются, а по гостям ходили); валяться, лежать (Коровы ревут, а баба напилась пьяна да валятся; Напилась, грязна, валятся, гыт, там, посредь улицы; То ли пьяный, то ли трезвый, не знаю [лежит]; Чё тут равнять с городом? Пьяный свалился - и голый [ограбленный] проснулся; Вот котора напилась, свалилась, и говорят: спилась; А Коля подпил, да тамо-ка ходил де-то, в канализацию там де-то завалился); б) подвижности живого существа: остекленеть, остеклеть, истеклеть (Пиво было крепко, все остекленели; Истеклел - шибко пьяный напился);
3) отрешения человека от интеллекта (Она пьянёхонька была, ничё не понимат; Ничё не знат, пьяна в дым!; А чё с него возьмёшь, с этого забулдыги? Леший его поймёт; Он пьяный дурной; Потрясли её [пьяную], потрясли, она - "ну, жива, гыт, мыкат чё-то"). В диалектное семантическое поле пить, пьяный, пьяница входят лексемы дикуша, диковать (дичать, дековать), дикий (дикой), у которых развиваются лексико-семантические варианты, связанные не только с семантическими компонентами `недоразвитый', `глупый', `безумный', но и `злой', `сердитый', `недоброжелательный', `буйный', `беспокойный', `шумливый', `шальной', `необузданный'. Все эти проявления приписываются пьяному: Напьётся пьяный и дикует. Ровно дикари, дикуют и дикуют, дурят; И вот приехала да запила. Эти огурцы - тому даёт, другому даёт, разбрасыват, ну прямо. Ой, прямо дикуют-дикуют!; Нажрался вина да раздиковалси; Дикуша-то? Называют. Ну, женщину, кака-нибудь вот так вот делат, ну сейчас вот как вот Вера тоже вот пьяна ходит.
Вот, говорят, дикуша дак дикуша. Ну вот бежит куды попало да говорит чё попало, дак и вот дикушей и называют её, ну дикует, говорят.
Интересно, что словари А.Г. Преображенского [12] и М. Фасмера [13] отмечают в некоторых славянских языках у слова "дикий" значения `дикий кабан' и `коза'. Представляется, что можно говорить о постоянной дискурсивной реализации носителями ТК и мотива отделения пьяного от сообщества людей как таковых: На него [пьяницу] смотришь, а он даже на человека не походит. Дикий. И действия все его дикие. Человечество-то всё теряет… Никто плохо никогда не говорит… Что вот, давай, жри, пей вино, твори чудеса. Все воспитывают. Откуда всё это наружу выплыват, чёрт его знат; Он трезвый - человек, а как пьяный… Как видим, термин "культурная память" [3] вполне релевантен и по отношению к семантике диалектного слова. Мотив лишения человеческого и переход в нечеловеческое проявляется и в постоянных в текстах диалектного дискурса образах собаки (пса) и свиньи, а также собирательном образе скотины: напился, как свинья; пьёт, как собака, как скотина: Свиньи же они нынче - привыкли пить; А счас погляди: ждем с работы ись, а он идёт, как свинья, пьяный; Пьют безобразно, как свиньи; Баба уехала в Москву, [а] он пьёт, как собака. Этот же мотив реализуют связанная номинация рогами (рога) в землю и единицы облаять, обгавкать, приписывающие человеку атрибуты животного: Нихто не напьётся, бывало, чтоб рогами в землю; Облаять - это уже облает пьяна, всяко обзовёт; Не дай Бог, это вино проклято, как вот у меня сынок: он обгавкат, обматерит, это всё напосле какой-то станет, просто стыдно.
Все описанные выше способы отказа от человеческого "закрывают" прежний мир: либо "свои" отодвигают чужака от себя навсегда через прямое физическое действие (Пил у той-то жене, она его выгнала; Он стал, лешак, пить, я его и погнала; Решили, что если товарищ Палкин будет замечен в пьянке, безо время будет снят с работы без правления колхоза), либо он сам отделяется от них (Она [жена] это, в обшем ушла от него. Упивать стала и всё и… волей взялась и ушла; Он пил шибко у ей, да нехороший характер у его худой, и он разошёлся с женой).
Итак, анализ "алкогольной" части пищевой традиции продемонстрировал универсальность концептуализации "своего" и "чужого" мира, обусловленную закрепленными в культуре символами, архетипами, метафорическими моделями. Сложность, многомерность описываемого фрагмента концептосферы ТК определяются антиномичной природой его составляющих. Базовое представление, соотносящее иномирие и алкоголь, преобразуется в набор мотивов разного субстанционального характера, которые и репрезентируют передвижение человека в иной мир, а также отчуждение от "своего" мира. Это становится возможным при отказе от работы, являющейся фундаментом "своего" мира. Вместе с тем языковая интерпретация вскрывает парадоксальное смыкание и в конечном счете онтологическое единство "своего" и "чужого" миров в рамках ТК.