В приложенных к теории журналистики определениях усматривается разрыв с представлениями о журналистах как исполнителях чужой воли - «приводных ремнях партии» - и утверждается их субъектность в общественной жизни. Отсюда понимание глубокого общественного смысла и назначения журналистики, уважение к труду журналиста. Это была общая позиция для работ А. Ф. Бережного, В. И. Здоровеги, А. Г. Менделеева и других, чьи исследования синхронизировались с важным периодом истории страны и журналистики (50-е - 60-е гг. ХХ в.). «Журналистика - одна из разновидностей социальной информации. При помощи соответствующих знаков она передаёт информацию о предметах и явлениях реального мира. С философской точки зрения эта способность человека заменять реальные вещи, явления соответствующими знаками - результат стремления к самосохранению, экономии сил и энергии» [5, с. 65].
В то же время М. К. Мамардашвили заговорил о формировании индустрии сознания, «в которой знающими людьми создаются определённые стандарты мысли... и массово воспроизводятся средствами массовой коммуникации, и тем самым ими охватываются миллионы. Кроме того, этот процесс совпал с процессом превращения интеллигенции из людей свободных профессий в служащих, в людей наёмного труда, в том числе работающих на тех фабриках сознания, какими являются газеты, политические партии, радио, телевидение» [8, с. 57-58]. Взгляд философа понимается как крайняя точка в негативном обозначении смысла и назначения журналистики и СМИ в целом. Впрочем, философов и политологов, солидарных с его суждением, оказалось не так много, им были противопоставлены те, которые придерживались иного взгляда на возможности индустрии сознания, кто находил, что в русском искусстве, которое никак не назовёшь «фабрикой мысли» и которое всегда было тесно сопряжено с журналистикой, открывались «глубокие и очевидные подтексты. У самых талантливых художников философское осмысление мира естественно вырастало из художественной ткани их произведений» [4, с. 643-644]. При этом назывались имена тех, кто глубоко роднился с журналистской практикой, - в частности, М. Булгакова, А. Платонова. Изучение журналистики как объективного феномена социального мира предопределяло построение в науке теоретических подходов, укладывающихся в парадигму социальной информации, выраженную В. Г. Афанасьевым.
Так, Е. П. Прохоров в совместной работе с Л. Г. Свитич дал определение журналистике как «одному из важнейших социальных явлений. Невозможно представить себе жизнь общества без активной и разносторонней, проникающей во все сферы действительности печати, без телевидения, радио, информационных агентств»; позднее свёл к формуле: «Журналистика - явление социальное и составляет важнейшую органическую часть социальной системы в целом». Е. В. Ахмадулин отмечает, что «журналистика - это социальная система, предназначенная для
поиска, переработки и дискретной передачи актуальной социальной информации с помощью специализированных коммуникационных средств (печать, радио, телевидение, интернет) неопределённой массовой аудитории с целью информирования, социальной адаптации, а также отражения и формирования общественного мнения» Ахмадулин Е. В. Основы теории журналистики: учебное пособие. - М.; Ростов н/Д.: МарТ, 2008. - С. 9.. С. Г. Корко- носенко определил, что «журналистика - это общественная и производственная деятельность по сбору, обработке и периодическому распространению актуальной социальной ин- формации» Корконосенко С. Г. Теория журналистики: моде-лирование и применение: учеб. пособие. - М.: Логос, 2010. - С. 12..
Выделим главное: в целом исследователи журналистики находятся на позициях, противоположных суждению Мамардашвили, и занимают их под влиянием объективных обстоятельств. В стране за период более полувека в теории сложился и закрепился подход к восприятию журналистики как необходимого обществу института, удовлетворяющего его информационные интересы и потребности, потенциально обеспечивающего всем членам общества выражение их гражданского отношения к жизни, и это находило себе подтверждение в практике СМИ. Поэтому в своих проявлениях журналистика заключена не в одни только «фабрики сознания», по своей социальной природе она многообразна. В связи с чем, следуя практике, исследователями и не мог быть поддержан расхожий тезис об отмирании журналистики как социального явления, так и объекта изучения: «это не только оптимистическая позиция, но и, точнее, соответствующая диалектическому способу научного мышления, с его императивами непрерывной изменчивости и развития» [6, с. 15].
Проявленное на рубеже веков невнимание к прошлым заслугам отечественных исследований в области журналистики не случайно, а обусловлено динамикой социально-политической ситуации в стране. Смена общественного строя, распад СССР, утверждение плюрализма в научном знании - всё это оказало противоречивое воздействие на исследователей медиа. Вместе с включением в научный оборот ряда зарубежных концепций возник нигилизм по отношению к теоретическим работам, написанным в советское время, на них перестали опираться, их почти не цитировали. Не удивительно, что при этом исследователи начали стороной обходить вопросы партийности прессы, её классового характера, считая их ненужным наследием тоталитарного общества; анализируя произведения известных советских журналистов, не обращали внимания на занимаемую их авторами идейно-политическую позицию.
Если справедливо подчёркивается, что на рубеже 50-60-х годов прошлого века по сравнению с недавним прошлым «на страницы прессы пришли личности - думающие, образованные, представляющие разные социальные слои (достаточно вспомнить очерки и репортажи Т Тэсс, А. Аграновского, В. Пескова, И. Руденко и многих других журналистов)» [15, с. 180-181], то при этом утверждается, что принципы осмысления образов героев очерков остались теми же, что и в предыдущие годы, то есть динамика в журналистской практике относительна, из чего выводится, что «при восприятии журналистикой характера и поведения героев следует... говорить не только о приёмах и методах стереотипизации, но и о культивировании ею социального мифотворчества как проявления манипулятивного воздействия посредством журналистики» [Там же, с. 181].
Подчеркнём, что для последнего десятилетия ХХ века характерно критическое, даже нигилистическое, отношение к прошлому советской журналистики, вызванное не столько новыми научными подходами к предмету изучения, сколько влиянием на авторов со стороны политики. Поэтому для дальнейшего продвижения отечественной научной мысли в области журналистики требовалось подвести некоторый итог достигнутого за весь послевоенный период истории. Как ни странно, лучшая на этот счёт работа вышла из под пера нашего коллеги из бывшей ГДР, который выделил в истории науки о журналистике три последовательно сменявших друг друга подхода. С известными допущениями, связанными со спецификой развития марксистской мысли в Восточной Германии, анализ, проведённый Г. Пёршке, небезынтересен и для нас.
Так, «было установлено, что журналистика - политический институт, он является частью надстройки, возвышающейся над совокупностью производственных отношений, экономической структурой общества. Это значит, что она относится к идеологическим отношениям, к системе общественных взглядов, идей и институтов, социальных форм организации и борьбы, которая детерминируется базисом, отражает его и взаимодействует с ним. В дальнейшем было установлено, что журналистика выполняет функцию надстройки, отражая общественное бытие. Критика пренебрежения коммуникативным аспектом журналистской деятельности привела к возникновению третьего подхода - рассмотрению журналистики как области или явления коммуникаторной деятельности. Основу этого подхода образуют исходящая из диалектического единства труда, мышления и языка материалистическая теория социальной коммуникации и объяснение массовой коммуникации как формы проявления последней» [12, с. 53-55].
Эта публикация состоялась в качестве главы в монографии 1993 года, этапной в теории журналистики. Новые подходы к проблеме, заявленные в её названии, выразились не в новизне теории журналистики, а в исследовании новизны условий её функционирования, изменившихся исторических обстоятельств: нет смены философской парадигмы, а заметный позитивистский акцент на социологический подход к пониманию журналистики не стал чем-то теоретически новым. Вместе с тем примечательно, что прежние достижения общественной мысли не отбрасываются, напротив, сделана попытка вписать их в новую социальную действительность, в которой, по убеждению одного из авторов монографии, «изменился смысл теоретических исследований, .когда теория журналистики если кого-то и могла обеспечивать - то органы централизованного регулирования жизни системы. Но теперь надо выходить навстречу новому заказчику - самим редакциям, создателям новых органов массовой информации. А с чем? .Теоретики-исследователи могли бы выполнять функцию анализа системы массовой информации. На этой основе возможны попытки прогноза, которые важны экономически и содержательно (предсказание коммерческих опасностей, выявление будущих потребностей потребителя). Возможно непосредственное ориентирование учредителей и редакций в состоянии рынка информации, в реальных эффектах деятельности, в реакции аудитории. Пригодится и умение исследователей выполнять функцию независимой экспертизы» [17, с. 25-26].
Таким образом, уже в этой коллективной работе заложены положения, позднее обусловившие переход на позиции рыночного детерминизма, что явилось заметным отступлением от достигнутого ранее, и снова отодвинуло начатое было осознание потребности в ценностном понимании природы журналистики. Произошло изъятие из представлений о теории журналистики её ценностно-ориентирующей функции, указывающей на потребность изучения мира медиа как объективно требуемого демократическому обществу пространства информационного взаимодействия. Позднее на «механическую кальку монетарно-рыночной догмы» обратил внимание Е. П. Тавокин, возразив тем, кто «настаивает исключительно на рыночных принципах функционирования массовой коммуникации, кто представляет процесс функционирования СМК как “промышленное производство, подчиняющееся основным законам бизнеса”» [16, с. 104-105].
Вполне логично, что Тавокин критически отнёсся и к уже известным определениям журналистики: «В этих работах, как правило, реализуется лишь описательная функция науки, и остаются в стороне её объяснительная и прогностическая функции. В работе Е. П. Прохорова сущность журналистики остаётся где-то “за кадром”. Вместо объяснения проявлений журналистики на основе вскрытия её сущностных особенностей даётся подробное описание её как элемента строящегося демократического общества. Автор навязывает журналистике оптимальную, по его мнению, модель её функционирования... , исходя из установок разделяемой им в настоящее время доктрины демократического развития. Признавая за
С. Г. Корконосенко вклад в формирующуюся теорию журналистики, следует всё-таки констатировать, что и ему не удалось преодолеть описательную стадию и развить свои концепции до объяснительного и прогностического уровней» [Там же, с. 64-65].
В нашу задачу не входит выработка своего определения журналистики, интерес предпринятого анализа в ином - понять политико-философские основания, выраженные в формулах учёных. В главном исследователи журналистики, чьи труды были упомянуты, в той или иной мере являются продолжателями научной традиции, которая складывалась в стране в период, начавшийся, скорее всего, в первые годы после Великой Отечественной войны. Но есть в их позициях и серьёзные отличия: работы Е. П. Прохорова, демонстрирующие функционализм в исследованиях журналистики, отличаются позитивистским подходом, к которому вообще склонны социологические концепции. Традиций марксистской теории познания придерживается С. Г. Корконосенко. Полемизирует Е. П. Таво- кин и с выразителями «рыночных принципов функционирования массовых коммуникаций», не соглашаясь с их трактовкой причин ности журналистской обработки информации и её распространения, он обратил внимание на рассмотрение этими учёными журналистики как деятельности и поставил в связи с этим ряд вопросов, на которые, как полагает Тавокин, нет ответов со стороны его оппонентов: «В определениях не проясняется характер, направленность и масштабы журналистской “обработки” .зачем она нужна, какие критерии положены в её основу? .зачем нужно собирать какую-то информацию и “распространять”? Какова цель этого “распространения”»? [Там же, с. 108-110].
В полемике, начатой Тавокиным, следует отметить принципиальную обращённость автора к вопросу о целеполагании в журналистике. Это обстоятельство открывает перед нами то общее поле, где расположены как позиции авторов, с которыми не согласился Тавокин, так и его собственная позиция, - это пространство, пожалуй, за исключением работ Прохорова, «философской проблематики человека и человеческой деятельности. Понятие “деятельности” как ключевое в объяснении сущности человека» [10, с. 280-281]. Через представления о человеке в обществе, его информационных интересах и потребностях строит свои концепции большинство теоретиков журналистики конца прошлого - начала нынешнего века. Причём работе в этом концептуальном поле не препятствует стремление ряда учёных, анализирующих современные медиа, найти иную объяснительную парадигму их функционирования, так как, считает С. К. Шайхитдинова, в научных трудах присутствует только описательность теорий, они не затрагивают проблемные зоны общественного движения от одной стадии исторического развития к другой. В связи с чем Шайхитдинова основывает методологию своего исследования на трудах теоретиков модерна, трактуемого ею как «незавершённый проект», при этом предметом анализа обозначена «роль медиа в процессе отчуждения сущности человека от его существования» [19, с. 18-19, 21], по сути, ставится вопрос о «“ситуации человека” как понятийном отражении проблемы сущности и существования, феноменальности человеческой жизни, её права на уникальность» в современной «цифровой среде».