Подобный метасюжет присутствует во всех романах Москвиной - «Смерть это все мужчины», «Она чтото знала», «Позор и чистота». В последнем традиционный для деревенщиков конфликт города и деревни представлен в женском варианте и непосредственно связан с нравственным выбором героинь. Валентина Степановна, могучая старуха родом из деревни Ящеры, живущая стараниями дочери «почти в черте» города, всю жизнь боялась, «что дочка в город отвалит и станет прости-господи» [5, с. 38]. По сути, так и получилось - непутевая дочь Валентины Степановны, для которой автор не пожалел ярких красок, изображая ее вульгарность и порочность, опозорила мать и дочь участием в скандальном ток-шоу, чем довела мать до самоубийства. Валентина Степановна - эпическая героиня, что-то вроде матери-Родины, «женская глыба», опора мироздания. Именно этот «консерватизм» удерживает мир от окончательного падения в бездну: «Взгляды на жизнь у Валентины Степановны были такими могучими и твердыми, что не поддавались никаким влияниям и вмешательствам» [Там же, с. 41]. Ее «скуке» и боли вторит вся сельская Россия, воплощением которой становится героиня: «“Ой, скучно, Валентина Степановна, скучно!” - простонала ей в ответ русская равнина» [Там же, с. 219].
Но даже такую мощную героиню убивает тот поток грязи и зла, в котором оказывается она волей дочери. И виновной оказывается именно городская гламурная псевдокультура, к которой, как мотыльки на огонь, слетаются глупые, оболваненные телевизором деревенские девочки. Одна из них, напоминая абрамовскую Альку из одноименной повести, заявляет: «Я в артистки пойду, я здесь в грязищах с коровищами жить не собираюсь». Итог предсказуем: «В артистки Шура не выбилась, но погуляла в охотку, пока не доконало распутницу, уже в Ленинграде, заражение крови после двадцать третьего аборта» [Там же, с. 57]. «О мечта, как трудно победить тебя! Ты приходишь танцующей легкой походкой в серые деревянные дома и уводишь гусино-лебединые стаи глупых девочек на беду и позор!» [Там же, с. 60]. Нехитрая философия этого одураченного поколения выражена просто и четко, как у Шукшина: «Пить, курить и совокупляться - это интересно, а работать и обслуживать семью - это неинтересно. Все, что якобы “надо”, - скучно, все, что нельзя, - весело» [Там же, с. 58]. Совсем как у «деревенщиков», звучат горькие раздумья Валентины Степановны о неминуемой погибели русской деревни, отвергаемой новым поколением, мечтающем о легкой жизни в городе: «Пропала земля. Каждый клочок тут на брюхе облазан и потом полит… Да разве она одна так? По всей земле на своих клочках тетки ползали на коленках - не свои грехи перед своей землей замаливали. И по всей земле, на мамаш своих сверху вниз смотря, презрительно ухмылялись парни и девки» [Там же, с. 270].
Менее драматично, в другой системе эстетических (но не этических) координат представляет русскую деревню Т. Кибиров, чьи намерения, по ироничному, но вполне серьезному признанию автора, более чем ясны. «Цель моя вполне традиционна и достохвальна - пробудить лирой добрые чувства… Вот эту нестерпимую жалость ко всяким обреченным старушкам и собачкам, к беззащитным лесам, небесам и загаженным тихоструйным водам, к ошалевшим от пьянства и бессмыслицы балбесам» [4, с. 136].
Действие романа Кибирова «Лада, или Радость: хроника верной и счастливой любви» (2010) происходит в деревне Колдуны (Малые Колдуны), где остались всего трое постоянных жителей. Автор не скрывает той мерзости запустения, которая стала участью тысяч малых деревень, подобных Колдунам. «За проселком простирались почти до горизонта поля - некогда колхозные, а ныне непонятно чьи, заброшенные и зарастающие уже и кустарником» [Там же, с. 25]. Очаровательный лесок, некогда носящий поэтичное название Девичий борок, отныне называется Сраный лес, поскольку в самом прямом смысле загажен пассажирами местной электрички. «Воду из колодца использовали только для полива и стирки, на вкус она давно стала какой-то противной, да и санэпидемстанция еще в 87-м предупредила - плохая вода» [Там же, с. 29]. Автолавка приезжает не дважды в неделю, как положено, а раз в месяц: «И то сказать - никакого экономического смысла жечь бензин и гробить машину ради двух прижимистых старух и одного безденежного алкаша не было» [Там же, с. 35]. Остальные же обитатели Колдунов «кто померли, кто переехали в город, или еще куда, кто продали родную избу городским дачникам» [Там же, с. 29].
Но тема увядания, оскудения, упадка деревни решена Кибировым не в надрывно-народническом, а в музыкально-лирическом тоне. Таков, например, бунинский мотив невероятно щедрого урожая яблок, уже никому не нужных. «Девать его было некуда, и стоящий над Колдунами бунинский антоновский аромат знаменовал не довольство и изобилие, а заброшенность и оскудение, и больно было видеть ломящиеся в буквальном смысле под тяжестью плодов деревья» [Там же, с. 74]. Красота окружающей природы, к которой небезразличны все трое колдуновцев (и четвертый - гастарбайтер непонятной национальности по кличке Чебурек), тоже помогает им выжить: «А в окружающей Колдуны природе никакого безобразья не было, буквально все было хорошо под сиянием прохладного солнышка»; «Широкий купол одинокого клена, сияющий таким непостижимым светом и цветом, что даже самое заскорузлое сердце сжималось» [Там же, с. 77].
В постоянных обитателях деревни Колдуны вполне различимы персонажи, традиционные для деревенской прозы. Маргарита Сапрыкина - та самая «Клавка из сельпа», о которой говорят Быков и Прилепин, бездельник, пьяница и хулиган Жорик - тоже более чем узнаваемый типаж (вспомним поздние произведения Астафьева и Распутина). Прототип Александры Егоровны указан самим автором: «Почти как распутинская героиня - жена Ивана, мать Ивана» [Там же, с. 65]. Однако у Кибирова все персонажи - яркие, своеобразные и художественно убедительные характеры, может быть, потому что, прежде всего, человечны. (За исключением первой хозяйки собачки Лады - Зои Геннадьевны, типичной вульгарной мещанки из «городских», словно заимствованной из рассказов Шукшина.)
Даже о Жорике говорится: «Он ведь вообщето сам по себе создание, ей-богу, безобидное и добродушное, если только по дурости и повадливости не подчиняется чьей-нибудь действительно преступной и злой воле, или моде, или идеологии. К несчастью, такая воля и такая идеология, как правило, оказываются тут как тут» [Там же, с. 41]. Александра Егоровна Гогушина (Богучарова) - из тех самых деревенских старух, на ком держится весь русский мир. Прожив долгую достойную жизнь, потеряв одного за другим обожаемых мужа и сына, она живет и радуется жизни, поддерживая на своем маленьком участке бытия веками установленный порядок. Это вызывает уважение и восхищение автора, протестующего против презрения «к мирным обывательским радостям… к срединному пласту бытия… к нормальной человеческой жизни», столь распространенному в русской литературе двух последних веков, начиная с романтизма [Там же, с. 163]. «Как она смогла пережить все это, я не знаю, и представить мне это невозможно и страшно. С ума не сошла, криком не кричала, истерик никому не закатывала, схоронила, как положено, и стала жить дальше. Весной сажать, летом поливать да пропалывать, осенью собирать урожай. Долгой зимой топить печи и ждать весны.
В общем, по Марксу - “идиотизм деревенской жизни”. Идиотизм! В зеркало б поглядел, урод волосатый - вон он где, идиотизм-то настоящий!» [Там же, с. 72].
Все герои Кибирова проходят тест на человечность (отношение к Ладе), и выясняется, что люди не делятся на «плохих» городских и «хороших» деревенских. Врач «Скорой» Юрий Феликсович оказывает помощь тяжелораненой собачке, понимая, как много она значит для представшей перед ним маленькой группы людей, а его коллега возмущенно хлопает дверью. Именно человечность да еще чувство юмора помогают выжить этой милой компании, в отличие от большинства героев современных произведений на «деревенскую» тему даже не догадывающейся, кстати, что они не «выживают», а просто живут. «Так вот они и сидели, и пели, и смеялись заполночь в крохотном кубике бестолкового человечьего тепла и слабого света посреди морозного мрака, ничем, в сущности, не огражденные от тьмы, кромешной и вечной» [Там же, с. 157].
Торжество «кромешной и вечной тьмы» демонстрирует читателю роман Р. Сенчина «Елтышевы» (2010), который вызвал бы яростное возмущение «деревенщиков». Однако, на наш взгляд, его можно назвать «деревенской прозой» нового века не только на основании общей проблематики, но и потому, что весь он - пусть полемическое, но продолжение той же традиции, и для полноценного понимания этой книги необходимо знание широкого контекста условно «деревенской» прозы европейской и русской литературы XVIII-XX веков.
События романа происходят в наши дни в деревне Мураново, где-то в Красноярском крае, хотя яркий местный колорит (в отличие, скажем, от интереснейшей «Тувы» того же автора) здесь практически отсутствует - никакой принципиальной разницы, например, с владимирской или вологодской деревней читатель не почувствует, это «русская деревня» вообще. Собственно, вся книга - история постепенной деградации и фактической гибели семьи капитана милиции, переселившейся в деревню и напрасно пытающейся выжить в недоступном пониманию «городских» и враждебном мире.
В сорока километрах от города начинается совершенно иная другая реальность. Здесь нет привычных бытовых удобств: «То, что в квартирном быте делалось почти незаметно, здесь разрасталось до серьезной, почти непреодолимой проблемы» [7, c. 54]. Приготовление еды, мытье посуды, баня превращаются в задачи, на решение которых уходит весь день. Никакой работы нет, люди живут неизвестно на что, и на наивный вопрос Валентины Елтышевой: «И как же здесь жить?» местное начальство отвечает: «А черт их… Не знаю. Пятый год сижу тут и удивляюсь» [Там же, с. 68]. Постройка нового дома затягивается и требует вложения огромных денег и сил, уходящих на поддержание ежедневного существования. Дом, на который Елтышевы возлагали столько надежд, никак не строится, словно проклятый. Деревня, словно сказочное чудовище, пожирает обоих сыновей, а через полгода сводит в могилу и отца. Растерянная Валентина не может поверить в реальность происходящего: «Трех мужиков, и каких мужиков, в один год…» [Там же, с. 307].
Тем не менее Сенчин не упрощает конфликт до схемы, не возлагает вину целиком и полностью на «пьющую» и «деградировавшую» деревню, подобно тому как «деревенщики» во всем винили «развратный» город. С самого начала повествования читатель догадывается, что семья Елтышевых не такая уж и «городская» и очень условно «культурная». Малообразованные, стремящиеся, по сути, лишь к бытовому комфорту, Елтышевы скорее относятся не к интеллигенции, даже не к пресловутой «образованщине», над которой столько издевались Солженицын и Шукшин. Они - «типичные представители» того слоя мещанства, который в деревне принимают за «городских», а в городе иногда презрительно называют «деревней».
Глава семьи Николай Елтышев - пролетарий, слесарь, рабочий вагоностроительного завода, затем - милиционер без образования. Живет он по инерции, чувствуя время от времени бессмысленность своей жизни. «Он не имел особенных увлечений, жил как-то все по обязанности, а не для души» [Там же, с. 18]. Небезупречен он и на службе, из-за чего и теряет работу вместе со служебной квартирой. «Новая» жизнь лишь усугубляет его внутренний конфликт, но, при всем сочувствии к герою, автор не скрывает его негативных качеств. Когда Елтышев-старший в поисках лучшей жизни и озлоблении от неудач последовательно совершает три (!) убийства, не раскаиваясь даже после нелепой гибели сына, читатель понимает, что виновата не только «плохая» и «пьяная» деревня.
Жена Николая Валентина, сама деревенская, с ранней юности мечтала об одном: «вырваться из маленькой, темной их деревушки», причем ей все равно, на кого учиться, ее завораживал сам город, «с проспектами, скверами, трамваями, огромным театром» [Там же, с. 25]. Не посмев стать окончательно городской (она не доверяет городским «тонким юношам» и отвергает их ухаживания), не чувствуя внутренней уверенности и своего права на эти скверы и проспекты, она опять возвращается в маленький городок, не слишком отличающийся от родной деревни. (Центр - скучные пятиэтажки, частный сектор - «кривоватые избенки с тесными огородами» - самая настоящая деревня.) Именно деревенская жизнь в глубине души представляется Валентине «как нечто единственно правильное», и вначале она почти радуется возвращению к «правильной» жизни, забравшей у нее близких и превратившей еще молодую женщину в тупую и безразличную ко всему деревенскую старуху. Автор не снимает вины и с Валентины: согласившись торговать паленым алкоголем, она с мужем участвует в спаивании деревни и вызывает проклятья местных баб; презирая семью сватов, отказывает в помощи снохе и в результате теряет внука - единственное, что могло бы привязать ее к жизни.
Младший сын Елтышевых Артем, уже «центровой» горожанин, вначале тоже надеется на новую, лучшую жизнь. Странный, ленивый, «недоделанный», по собственным ощущениям, ни к чему не приспособленный и ничем не интересующийся, Артем помнит деревню как вечное лето, тепло и надежду. Он мечтает, что «на дне ямы, в которую срывается по этой кочковатой, выщербленной дороге, он найдет новую жизнь - какую-то, пусть и сложную, тяжелую, но настоящую» [Там же, с. 52]. В этой новой жизни ему мерещатся и «настоящий друг», и «настоящая девушка». Наивность мечтаний Артема сразу понятна благодаря авторской иронии: какую еще «настоящую» жизнь можно найти «на дне ямы»? Вместо настоящих друзей Артем находит собутыльников, таких же бездельников, как он, «настоящая девушка» оборачивается гулящей Валькой, на которой он, к общему смеху «друзей», женится, чем добивает свою семью. Став мужем и отцом, он понимает, что совершенно не готов к этой роли, не хочет работать и зарабатывать и погибает в столкновении с отцом так же бестолково и нелепо, как жил.