Очевидно, родители сестер Бороздиных редко приглашали молодых людей к себе в дом. Иосиф Поджио, рассказывая на следствии, что не посмел отказаться от вступления в общество, заметил, что в случае отказа он мог поссориться с Давыдовым и «чрез то лишиться способу» посещать Каменку. В доме же матери сестер Бороздиных ему удавалось быть «весьма редко, раз или два в год» . Можно предположить, что и Бестужев-Рюмин, судя по его показаниям, посетивший Телепин всего один раз, общался с Екатериной Бороздиной чаще всего именно в Каменке. Документы фиксируют очередной приезд Бестужева в Каменку, например, в конце августа - начале сентября 1824 г. Он приехал один и конспиративных разговоров, по-видимому, на этот раз не вел .
Следующая дата в любовной истории Бестужева - 16 ноября 1824 г.; в этот день он написал первое из известных исследователям писем к Мартынову и изложил некоторые подробности своей любви. «Я провел много времени за размышлениями о моих семейных делах, - писал Бестужев-Рюмин, - и о том, в каком положении буду я в свете в 23 года от роду, - без чина и с небольшим состоянием, а также о тех беспрестанно вновь возникающих заботах, которые мне приходилось видеть даже в таких союзах, в которых муж и жена наилучше подходят друг к другу: наконец, о тех неприятностях, которым я подвергну мою жену, заперев ее на неопределенное время в Ржищеве (полковой квартире Полтавского полка. - О. К.). Я сделал больше. - Я представил все это Catherine и ее дяде Василию Давыдову... Даю вам честное слово, что я ничего при этом не скрыл, даже не прикрыл. И вот, - ничто не пугает Catherine, и родители ее обещают достаточное приданое (так как я часто повторял, что я небогат) и перемену моей служебной карьеры, как только государь дарует нам прощение» .
Из этого письма следует: к ноябрю и сама Екатерина Бороздина, и Василий Давыдов, и, естественно, родители Бороздиной знали о намерении Бестужева-Рюмина жениться. Следовательно, основная часть романа длилась с апреля по ноябрь 1823 г. и закончилась тем, что заговорщик предложил возлюбленной руку и сердце и рассказал о своих устремлениях ее родителям. На его предложение и сама девушка, и ее родители ответили, судя по письму, согласием. Речь пошла о приданом для Екатерины и об обустройстве быта будущих супругов. Девушка явно была влюблена: ее не пугал даже тот факт, что ее возлюбленный не мог подать в отставку. Она готова была «запереть» себя в Ржищеве и согласилась ждать - совместно с мужем - императорского «прощения».
Бестужеву оставалось только получить родительское благословение на брак - и он просил Мартынова помочь ему. «В настоящее время, дорогой кузен, дело состоит в том, чтобы получить согласие моих родителей, и в этом отношении я рассчитываю на своего прежнего благодетеля. Да, только вы один сможете заставить их понять, что необходимо для того, чтобы поставить их женатого сына приличным образом в свете, - и они не устоят против вашего красноречия», - убеждал он Мартынова . Бестужев просил Мартынова не говорить напрямую с родителями, справедливо полагая, что ему стоит это сделать самому. Кузена он уговаривал написать для них письмо, которое - в собственный приезд в Москву - он собирался им передать.
Бестужев-Рюмин сообщил родственнику, что «к Екатеринину дню», т. е. к 24 ноября, снова собирается в Каменку, «к старейшей представительнице семьи» . Очевидно, этот визит оказался последним: вскоре Бестужев-Рюмин получил послание Мартынова с сообщением, что родители решительно отказались благословить брак сына.
Мартынов, еще до получения письма кузена знавший о его намерениях из не дошедшего до нас письма Сергея Муравьева-Апос- тола , все же сам поговорил с его родителями. Они, по его словам, «прямо возмутились». Особенно против женитьбы восставала мать, которая считала, что женитьба не принесет сыну счастья. Родители отказались давать сыну больше денег на содержание и заявили Мартынову, что его женитьба «сведет их в могилу».
Житейски опытный Мартынов был согласен с ними. Он наставлял Бестужева-Рюмина: «В твоем положении ты можешь быть только несчастлив, женившись; молодая особа, которую сейчас ничто не пугает, обманывает самое себя относительно будущего так же, как и ты, и также раскается; однако, когда имеешь немного опыта, знаешь, что это общий язык всех молодых людей, которые желают пожениться. Пусть влюбленный скажет своей возлюбленной, что через два дня после брака он должен поселиться в глубине Сибири, - я вперед отвечу ему: будут счастливы последовать за ним в ссылку, любовь-де скрашивает пустыни - и все высокие слова, которым одна неопытность придает некоторое значение» .
Последний документ в этой истории - ответное письмо Бестужева-Рюмина Мартынову. Бестужев возражает родственнику: он вовсе не требовал от родителей оплачивать его семейную жизнь. «Mademoiselle Бороздина имеет свое собственное состояние, которое ей принадлежит на законном основании; ее имение сдано в аренду и приносит ежегодно чистого дохода 20 000 руб. Если я желал, чтобы мои родители ассигновали мне сумму, достаточную для женатого человека, не имеющего склонности к безумным тратам, то это для того, чтобы не быть в денежной зависимости от жены с первого же дня после свадьбы», - писал он.
Бестужев-Рюмин был уверен: «Причина образа действий» его родителей заключалась «в их убеждении», что их сын «глупец, которого всякий может провести в собственных интересах». «Я не знаю, утешительно ли такое мнение о 24-летнем сыне, но мне хочется верить, что оно несправедливо», - объяснял он кузену .
На этом документальная часть истории несостоявшейся женитьбы Бестужева-Рюмина заканчивается. Свадьба не состоялась, а в августе 1825 г. в Телепине младшая племянница Василия Давыдова обвенчалась с подпоручиком квартирмейстерской части
Владимиром Лихаревым . Размышляя об этой свадьбе, Н.Я. Эйдельман предполагал, что за Лихарева Екатерина Бороздина могла выйти «с горя» [Эйдельман 1975, с. 164].
* * *
Из последнего письма Бестужева к Мартынову следует, что он, конечно, был расстроен отказом родителей. Но, по его словам, несмотря на телесные и душевные «страдания», у него было еще «много важных вещей», которые он намеревался впоследствии сообщить родственнику. Кроме того, он сообщил родственнику, что - несмотря на страдания - не собирается покончить с собой .
И из этого письма, и из последовавших вскоре событий можно сделать вывод: если бы Бестужев-Рюмин действительно хотел жениться, он бы это сделал. Совершенно не оглядывался на родительские запрещения, например, его родной старший брат Николай, предпочитавший жениться на близких родственницах: в первый раз его женой стала двоюродная тетка, а во второй - двоюродная сестра. Родительское недовольство доходило до того, что отец жаловался на сына цесаревичу Константину - но все равно Николай поступил так, как счел нужным . Вряд ли можно поверить в то, что «демон пропаганды», не боявшийся «умышлять» на жизнь императора и готовить военную революцию, на самом деле не мог решиться изменить свою судьбу без родительского разрешения.
19 июня 1826 г., когда следствие по делу о «злоумышленных тайных обществах» уже было закончено и работал Верховный уголовный суд, Бестужев-Рюмин вспомнил, что через несколько месяцев после памятной встречи в Телепине Иосиф Поджио, проезжая вместе с братом Александром через Васильков, остановился в доме у Сергея Муравьева-Апостола. «Я, - писал он следователю Александру Чернышеву, - зная, что он собирается жениться во второй раз, спросил его, остается ли он при своем намерении быть в числе заговорщиков». Поджио-старший ответил, что «дал свое согласие в момент возбуждения», однако теперь, когда в его жизни появляются новые обязанности, он отказывается от прежних намерений. «С этих пор <тайное> общество не считало Поджио в числе заговорщиков», - констатировал Бестужев-Рюмин .
Эта встреча не могла не повлиять на отношение Бестужева- Рюмина и к собственной возможной женитьбе. Не только у Под- жио, но и у него самого неминуемо должны были появиться новые обязанности. Брак поставил бы крест на бурной жизни, которую вел Бестужев, он был бы связан обязательствами перед женой, в браке могли родиться дети. Ситуация вполне могла сложиться так, что и его самого тайное общество перестало бы считать в числе своих членов. А с руководящей ролью в заговоре расстаться бы пришлось почти наверняка.
Скорее всего, к моменту отказа родителей Бестужев уже и сам не хотел связывать себя узами брака. Вполне вероятно, он не столько расстроился, сколько вздохнул с облегчением, узнав о родительском недовольстве. Родные были правы: вряд ли бы он мог обрести счастье в тихой семейной жизни. Вскоре в тайном обществе начали происходить новые события, физические и моральные страдания были быстро забыты - и Бестужев с головой окунулся в прежнюю конспиративную жизнь.
* * *
Между тем несостоявшаяся свадьба повлекла тяжелые последствия и для Бестужева-Рюмина, и для всего заговора декабристов. Ситуация была весьма скандальна, она вполне могла привести к дуэли. В сентябре 1825 г. даже не столь категоричная ситуация стала причиной знаменитой петербургской дуэли двух гвардейских офицеров: Владимира Новосильцева и Константина Чернова. Новосильцев сделал предложение сестре Чернова, получил ее согласие, но этому браку воспротивилась мать жениха. Новосильцев просил отсрочить свадьбу, пытаясь уговорить мать, но вместо отсрочки получил вызов. Дуэль кончилась смертельным исходом для обоих участников.
Применительно к истории сватовства Бестужева-Рюмина дуэльный исход тоже был вполне возможен. Более того, ставропольский журналист Виктор Кравченко, ссылаясь на материалы семейного архива Лихаревых, утверждает, что дуэль состоялась - и противником незадачливого жениха был именно Владимир Лихарев:
«...Дуэль была назначена на 8 ноября 1824 года. Стрелялись члены Южного тайного общества подпоручики Михаил Бестужев-Рюмин и Владимир Лихарев “из любви к красавице брюнетке”.
В 1823 году пятнадцатилетняя Катенька, дочь сенатора генерала Андрея Бороздина, впервые появилась на балу в Киеве, сразу покорив сердца и вскружив головы молодым офицерам. Красавица ответила взаимностью Бестужеву-Рюмину. Он посещал имение Бороздиных и спустя год предложил Екатерине руку и сердце. Однако родители подпоручика не дали благословения. Исполнив волю отца и отказавшись от женитьбы, Бестужев-Рюмин тем самым скомпрометировал девушку...
Итак, 8 ноября дуэлянты, секунданты и штабной лекарь в колясках выехали за город. Лихарев стрелял первым, и его пуля сорвала левый эполет с плеча противника. Ответная пуля пробила тонкое офицерское сукно и застряла в мягкой ткани правого бедра»31.
Из изложенной Кравченко дуэльной истории достоверно можно подтвердить только один факт: Владимир Лихарев действительно был ранен. Согласно приметам государственного преступника, описанным перед отправлением Лихарева на каторгу, «на правом боку ниже ребер» был виден «от раны шрам и пуля внутри»32. Но когда и при каких обстоятельствах Лихарев получил рану - неизвестно. Сложно подтвердить документально и присутствие Бестужева-Рюмина на балу в Киеве в 1823 г. (на котором к тому же присутствовала и Екатерина Бороздина), и сорванный пистолетным выстрелом «левый эполет». Но точно можно утверждать, что 8 ноября 1824 г. дуэль состояться не могла. В этот момент Бестужев-Рюмин был еще полон надежд на счастливый исход сватовства: он в очередной раз собирался в Каменку, а восемь дней спустя написал Мартынову первое из дошедших до нас писем.
Однако можно утверждать точно, что история со сватовством привела едва ли не к катастрофе в тайном обществе: для Василия Давыдова он стал врагом. Ненависть к скомпрометировавшему девушку легкомысленному подпоручику вспыхнула и в сердцах других заговорщиков, связанных с Давыдовым родственными и дружескими узами. Естественно, Бестужев-Рюмин не мог больше посещать не только Телепин и Каменку, но и дом генерала Раевского. Мартынову Бестужев поведал, что, «к счастью», возле него «находится друг», который разделяет его печали33. Рядом с ним действительно остался Сергей Муравьев-Апостол, добровольно подвергшийся остракизму со стороны товарищей-конспираторов. Соответственно, и с Муравьевым Давыдов общаться перестал.
«Известно всем, что мы с ним (Сергеем Муравьевым. - О. К.) разошлись неприятно, по особенным обстоятельствам», - пока- зывал Давыдов . «Я же более году не имел никаких сношений с Давыдовым», - подтверждал его слова Муравьев . Иосиф Поджио, женившийся на Марии Бороздиной, показывал, что «Муравьев и Бестужев перестали уже ездить к Давыдову, ибо сделался у нас большой разрыв» .
* * *
В декабре 1824 - начале 1825 г. в Южном обществе произошло еще одно событие, больно ударившее по всей тайной организации и во многом предопределившее будущую неудачу заговорщиков.
Бестужев-Рюмин написал письмо члену Польского патриотического общества Анастасию Гродецкому, с которым он вел переговоры. Заметив охлаждение своего визави и к общему делу, и к собственной персоне, Бестужев в письме напоминал полякам об их обязательствах перед русскими и просил немедленно «истребить» наместника русского царя в Польше, цесаревича Константина Павловича. Русский заговорщик доказывал полякам, что «нельзя совершить переворота без помощи армии и что пока цесаревич будет жив, польское общество не может полагаться на своих войск, которые преданы цесаревичу» . Послание было весьма опасным и - в случае обнаружения правительством - грозило и Бестужеву, и Гродецкому, и тому, кто согласился бы его передать, по меньшей мере тюрьмой.
Письмо это не было следствием мгновенного «цареубийственного» порыва: такого рода разговоры велись в Южном обществе постоянно. Пестель не верил полякам. Он полагал, что они могут воспользоваться слабостью русских «во время переворота» и возвести на престол цесаревича, «дабы он из благодарности возвратил им независимость». Именно Пестель был автором идеи «немедленного истребления цесаревича» .
«В первых числах декабря 1824 года» в Васильков, квартиру Сергея Муравьева-Апостола, где был в тот момент и Бестужев-Рюмин, проездом из Петербурга в Киев заехал генерал Сергей Волконский. Генерал был настроен вполне дружелюбно: в частности, рассказывал Бестужеву о собственном столичном разговоре с Мартыновым и об участии в судьбе подпоручика со стороны жены Мартынова, Марии Степановны . От Бестужева-Рюмина Волконский получил послание для Гродецкого, который тоже должен был приехать в Киев. Содержание письма Волконский знал: перед запечатыванием оно было ему прочтено.