Вполне допустимое, несколько раз упомянутое выше понятие «контрглобализация» не прижилось ни в отечественных, ни в зарубежных политических и социальных науках. Его англоязычный аналог counter-globalization в западной (в первую очередь англоязычной) науке и публицистике используется в основном применительно к антиглобалистским общественным движениям. Интересно, что эти движения, которые были сильны и популярны в последнее десятилетие XX в. и в самом начале 2000-х [2; 8; 17], удивительным и до конца не проясненным образом утратили свою актуальность и явно пошли на спад ровно тогда, когда у глобализации начались реальные проблемы и на спад пошла она Пожалуй, последним заметным проявлением антиглобализма стало движение Occupy Wall Street в 2011 г..
Понятие деглобализации представляется удобным для использования как в научной среде, так и в средах медийной и публично-общественной, ввиду минимум двух причин. деглобализация экономика ресуверенизация
Во-первых, оно может опираться на априорное, интуитивное и при этом вполне адекватное осознание стоящего за ним смысла, что всегда положительно сказывается на скорости рецепции социогуманитарных понятий в научной среде. В этом плане оно удобно для использования в понятийнотерминологических играх и даже войнах, к которым склонны социальнополитические и гуманитарные исследователи, особенно те из них, что предпочитают красоту теории простоте факта. Очень важно подчеркнуть, что это понятие может быть легко воспринято не только профессиональными учеными, но и большинством тех, кто проживает свою жизнь и выстраивает свои профессиональные траектории за пределами научного сообщества.
Во-вторых, использование этого, по сути ре-активного, понятия (вторичного и зависимого от понятия «глобализация») позволяет осуществить серьезную экономию усилий по его содержательному наполнению. Выбор достойного определения понятия «глобализация» и разъяснение понятия деглобализации по принципу «от обратного» - это довольно простая процедура. Деглобализацию легко и просто представлять как процесс, противоположный глобализации. Такое понимание будет вполне соответствовать актуальным реалиям, не будет искажать или примитивизировать действительность в ее теоретических отображениях, а наоборот, будет «схватывать» ее фундаментальные основания, не вредя деталям. Важно и то, что такое понятие способно обеспечить согласованную коммуникацию, если не абсолютного, то относительного большинства участников научного сообщества.
На протяжении многих лет автор этой статьи как в преподавательской практике, так и в текстах разных жанров (от научного до публицистического), пользовался определением глобализации, которое дал Томас Палмер: «Глобализация - это естественные и искусственные процессы ослабления или уничтожения государственных барьеров, стоящих на путях различных типов обменов» [23, р. 13]. Можно полностью согласиться с автором в том, что он сам считает сильной стороной такого определения. Оно не носит оценочного характера - ни рационально-прагматического, ни этического. Оно не отвечает на вопрос, хороша или плоха глобализация, поскольку этого вопроса не задает и этого вопроса избегает. Тем не менее, среди сотен (или тысяч) определений глобализации практически невозможно найти хоть одно, которое не соответствовало бы палмеровской формулировке. Так что, отталкиваясь от нее, легко определить деглобализацию как процесс восстановления и укрепления межгосударственных барьеров на путях разного рода обменов.
Поскольку речь идет именно о межгосударственных барьерах, представляется важным дополнить (или даже усилить) понятие деглобализации отдельным понятием ресуверенизации. Если понятие деглобализации идеально подходит для формулировки сущности контрглобализационных процессов в сфере экономики (санкции-антисанкции, нарушение регламентов ВТО, торговые войны, протекционистская политика, политика импортоза- мещения и т. п.), то ресуверенизация может адекватно выразить политическую сторону контрглобализационных тенденций. Речь идет о тенденциях возвращения и укрепления суверенитета, правда, не всеми государственными акторами международных отношений, но достаточно значимым их количеством. В отечественной науке, благодаря таким авторам, как М. М. Лебедева [11], А. Д. Богатуров [1], отчасти П. А. Цыганков [20], сложилась целая традиция методологического разделения современных международных отношений (в эпоху глобализации) и классических (традиционных) международных отношений. Последние (их часто определяют как вестфальскую модель) в первую очередь характеризовал государствоцентризм. Государство являлось не просто главным, но по сути единственным участником международных отношений. Поствестфальские международные отношения упомянутые авторы предлагают определять как мировую политику, отказавшись от свойственного многим ученым-международникам представления о том, что мировая политика - это что-то вроде «высшей лиги» международных отношений, прерогатива ограниченного круга влиятельных держав.
У мировой политики в такой интерпретации две ипостаси. С одной стороны, это система международных отношений, в которой государство не является единственным актором, более того, логика ее развития ведет к тому, что оно может утратить почетный статус пусть не единственного, но главного актора международных отношений. Наряду с государствами в мировой политике принимает участие множество негосударственных акторов, канонический список которых вошел во все отечественные учебники по теории международных отношений: транснациональные корпорации, международные (межправительственные и неправительственные) организации, регионы отдельных государств (и даже отдельные города), интернациональные общественные и политические движения, отдельные граждане (личности) и т. д. С другой стороны, мировая политика предполагает трансформацию самих государств, точнее государственных суверенитетов, для чего используется достаточно широкий набор метафор: «размягчение суверенитета», «расплавление суверенитета», «коррозия суверенитета» и т. п. Нередко для простоты все это определялось понятием «десуверенизация» с сопутствующим разъяснением, что речь идет не об утрате национальногосударственной независимости в классическом понимании - попадании в сферу влияния сильных держав или даже превращении в их колонии и полуколонии, а о размывании суверенитета вполне самостоятельных государств.
Кризис глобализации в политике (в сфере международных отношений) представляет собой активизацию процессов ресуверенизации, возвращения суверенности, усиления суверенитетов. Таким образом, деглобализация и ресуверенизация образуют своего рода понятийную пару, а процессы, стоящие за этими понятиями, могут рассматриваться как двойной мегатренд 2010-х гг., если воспользоваться популярным понятием Джона Нейсбита [14]. Понятие деглобализации больше относится к экономике, хотя и охватывает все проявления политического вмешательства в экономику. Второе тяготеет к политической сфере и потому может быть востребовано в первую очередь международниками и политологами.
Специфика современной деглобализации. Об исторических циклах усиления и ослабления глобализации было много исследований во времена ее последнего расцвета [15]. Тезис о том, что в истории уже случались как глобализации, так и деглобализации, можно считать хорошо обоснованным. Поэтому правомерно ставить вопрос не о принципиальной уникальности нынешнего этапа, а о специфических его чертах. В отечественной науке большое, на наш взгляд завышенное, значение придается в этом смысле упадку лидерской роли США и концу однополярного мира. Такой взгляд на деглобализацию развернуто сформулировал Л. Н. Клепацкий: «Деглобализация имеет многоаспектное измерение. Она выражается в постепенном ослаблении экономических позиций западного сообщества, уменьшении роли доллара в качестве основной валюты мира, появлении новых платежных систем. В целом этот процесс развивается по двум каналам: формирование азиатских центров экономического роста, рождение новых финансовых и регулирующих институтов, функционирующих параллельно с существующими международными структурами (особенно это развивается в рамках БРИКС и азиатской подсистеме), и создание компромиссных структур типа «Группы двадцати». Поскольку на этом направлении нет существенных подвижек, и западное сообщество упорно стоит на своих позициях, то следует ожидать более активных действий по линии параллельных структур. Деглобализация означает возвращение к ситуации, когда национальное государство несет ответственность за состояние дел в пределах своей территории и в отношениях с другими членами международного сообщества. Перед западным сообществом возникает дилемма: или следовать политике своего моноцентризма в мире, навязывая международному сообществу свои правила жизни и ценности, или пойти дорогой поиска нового баланса интересов в международных отношениях, выстраивая с БРИКС, государствами азиатской подсистемы конструктивную, а не конфронтационную модель сотрудничества. Судя по некоторым признакам, Евросоюз больше склоняется к первому варианту, США же нацеливаются на продолжение своей стратегии» [7, с. 45].
В принципе соглашаясь с автором, более того, делая акцент на том, что деглобализация не могла происходить отдельно от перемен в общей расстановке сил в международной системе, сформулируем еще несколько черт, образующих достаточно цельный комплекс уникальных особенностей современных деглобализации и ресуверенизации.
1. Принципиальным является тот момент, что нынешняя ресуверенизация не представляет собой движения к взаимной обособленности. Возвращение и укрепление суверенитета не означает изоляции, что наглядно демонстрирует Россия, в которой очевидное охлаждение отношений со странами консолидированного Запада компенсируется достаточно активным развитием многоаспектных отношений со странами АТР. По крайней мере, такое развитие отнесено к числу важнейших внешнеполитических приоритетов России и даже брендировано метафорой «поворот на Восток». Суверенизация, сочетающаяся с сохранением глубокой взаимозависимости государств, восстановление и усиление суверенитета в условиях сохранения взаимозависимости, в первую очередь экономической, вот, пожалуй, важнейшая сущностная черта современной деглобализации.
2. Деглобализация происходит в условиях реальной перегруппировки сил в рамках мировой системы. Все предшествующие волны деглобализации случались в обстоятельствах безусловного доминирования «большого Запада», более того, совершенно не угрожали этому доминированию. Даже та серьезная роль, которую на протяжении нескольких десятилетий играл в мировой политике СССР, не отменяла этого доминирования Запада. Не отменяла хотя бы потому, что исповедующая европейский по своему происхождению марксизм крупнейшая социалистическая держава, что называется, «цивилизационно» принадлежала Западу, а не Востоку, несмотря на все вроде бы «азиатские» эксцессы в своей внутренней политике. Сейчас происходит реальный упадок лидерства Запада - уже не только экономического, но и технологического. Лидерство Китая и в целом комплекса стран Азиатско-Тихоокеанского региона становится все более очевидным и обоснованным фактами. Сейчас очень непросто высказываться о природе взаимосвязи между уверенным ростом Китая и в целом Азии, с одной стороны, и деглобализацией, с другой. Возможно, мы имеем дело с простым совпадением мегатрендов. Возможно, деглобализация является неизбежным следствием кризиса однополярного мира. Возможно, его причиной.
3. В этом смысле особенно интересно то обстоятельство, что активным проводником деглобализации оказываются сегодня не только страны мир-системной полупериферии (термин И. Валлерстайна [24]), например Россия, но и сами страны-лидеры, в первую очередь США. Первые попытки обуздания бесконтрольной глобализации были осуществлены именно мировым гегемоном, на которого традиционно возлагалась вся ответственность за «язвы глобализации». Плоды предпринятых США подобных контрглобализационных усилий могли принести пользу слабым игрокам мировой экономики, теми, кто обладает полноценной субъектностью в мировой политике. Речь в первую очередь следует вести о международной политике США времен президентства Барака Обамы, предполагавшей при поддержке и непосредственном участии большинства стран из «Большой двадцатки» взятие под контроль рискованных игр с валютными курсами и ограничение возможностей налоговых убежищ (офшоров). Политика эта была продиктована не только интересами США и наиболее значимых для мировой экономики стран, но и в некоторой степени стремлением обезопасить экономически слабые государства от разорительных экономических провалов и в целом от экономической неустойчивости, создаваемой офшорами и свободными играми на валютных рынках.
Правда, едва наметившаяся условно «альтруистическая» в отдельных своих аспектах коллективистская стратегия обуздания глобализации, судя по всему, может оказаться если не тупиковой, то бесполезной. Полноценным мейнстримом деглобализации становится вполне эгоистическая политика самопомощи на национально-государственном уровне, пусть и не стремящаяся с высокой скоростью к окончательному торжеству принципа «каждый спасается сам и в одиночку», но выбравшая этот принцип в качестве ключевого вектора. Наиболее яркий пример этого демонстрируют опять США, но уже управляемые администрацией Трампа, что стало своего рода сюрпризом, ибо еще пять лет назад, когда тенденции деглобализации только укреплялись, но уже мало кого удивляли, мало кто мог поверить в то, что настоящим флагманом деглобализации может стать страна, которая десятилетиями являлась общепризнанным локомотивом глобализации, обретая в этом качестве уважение и восхищение одних, презрение и ненависть других. Экономический контрглобализационный эгоизм предполагает включение механизмов традиционного протекционизма, исследование и обсуждение специфических черт современных форм которого относительно тех, что имели место в истории прежде, требует отдельного времени и отдельных профессиональных усилий. Если торговые войны, развязанные Трампом с КНР, могли быть предсказаны и довольно активно предсказывались, то торговые войны США с Европейским союзом стали сюрпризом, а торговые войны США с ближайшими соседями и партнерами по НАФТА - Канадой и Мексикой - воспринимаются как невиданное чудо, на глазах изумленной публики становящееся реальностью.
Последние, если продолжать описывать происходящее в терминах «войны», могут быть отнесены не столько к войнам, сколько к стычкам или к некой «торговой позиционной войне». Аспекты этой «позиционности» невероятно интересны. Так, например, значимым событием августа 2018 г. стало достижение предварительных договоренностей США и Мексики о новом торговом соглашении, которое, по сути, должно в перспективе заменить действовавшее на протяжении нескольких десятилетий соглашение о североамериканской зоне свободной торговли (НАФТА). Отметим, что речь идет о двухстороннем соглашении (модель «государство - государство»), обходящем, игнорирующем правила интеграционного образования (НАФТА), которое на протяжении нескольких десятилетий служило по частотности употребления вторым после Европейского союза примером успехов глобализации. Отдельно заметим: в том, что происходит в экономических отношениях США как с КНР, так и с Европейским союзом, обнаруживаются все черты уже не «позиционной», а «маневренной торговой войны»