Для псевдокоммуникации, как отмечают Е. К. Черничкина и О. В. Лунева, характерна «своеобразная глухота» (Chernichkina & Luneva 2016: 80). Она может быть обусловлена как неполнотой понимания, так и полным непониманием друг друга. В свою очередь непонимание может быть как непроизвольным, так и вызванным нежеланием одного из партнеров понимать и реагировать в соответствии с ожиданиями адресанта. Также в качестве цели такого общения может выступать желание запутать собеседника, показать свой высокий профессиональный статус, отвлечь от темы, переключить на другую тему. Так, псевдокоммуникативные сообщения могут использоваться с целью обеспечить завуалированность отсутствия смыслового содержания в передаваемом сообщении. В качестве примера могут быть приведены так называемые «отписки» государственных служащих на обращения граждан или бессодержательные формулировки в судебных решениях. Е. К. Черничкина и О. В. Лунева приводят такой пример «отписки»: «Право истца, которое в правовом поле не может быть защищено путем признания его права» (Chernichkina & Luneva 2016: 82). Ситуации псевдокоммуникации также могут возникать, когда кто-либо из субъектов коммуникации не хочет или не может приложить «интерпретативные усилия», поэтому сообщение воспринимается неадекватно (Chernichkina & Luneva 2016: 84).
Квазикоммуникация. Такая модель характеризует ситуацию отсутствия обмена информацией между сторонами и стремления к этому, отсутствие цели взаимного понимания. Это ритуальное «действо», подменяющее общение и не предполагающее диалога и последующего управленческого решения по исходному условию (Gostenina & ShiLina 2012). Это «будто бы коммуникация» (Puzyrev 2017: 47). Формальный подход к реализации правовых норм может выступать примером квазикоммуникации.
Л. Е. Лаптева приводит следующий пример: «закрепленное в законе правило, согласно которому решение территориальных и ряда других вопросов должно проходить с учетом мнения населения, исполняется формально. Иными словами, население выражает мнение, которое никак не учитывается в решении, принимаемом представительным органом» (Lapteva 2020: 71). Однако она относит такую модель к псевдокоммуникации, не поясняя, почему. Мне же представляется, что данный пример правильнее отнести к квазикоммуникации по той причине, что властью была создана имитация процесса коммуникации, обществу была дана мнимая возможность влияния на принятие управленческого решения, но такое решение было принято без учета мнения населения. Не была поставлена цель достижения взаимного понимания. Ключевым моментом для определения квазикоммуникации выступает не просто отсутствие обратной связи, а создание видимости процесса ее получения, но при этом полное игнорирование ее содержания. В приведенном примере отсутствовала обратная связь от представительного органа, который не принял во внимание мнение населения, в результате чего общение превратилось в фикцию.
Ситуация квазиправовой коммуникации возникает и в том случае, если один из субъектов является квазисубъектом права. Если понятие субъекта права тщательно разработано в юридической литературе (Bratus' 1950; Venediktov 1955; KhaLfina 1974), то понятие квазисубъекта лишено такого пристального внимания. Мне представляется верным и соответствующим коммуникативному подходу выделение Е. В. Пономарёвой следующего состава признаков, которыми должен обладать субъект права: 1) право- и дееспособность; 2) правовая персонификация; 3) автономная правовая воля; 4) способность к деятельности в праве, Согласно Е. В. Пономарёвой, способность к деятельности в праве отличается от понятия право- дееспособности. Если право- и дееспособность - это способность приобретать и осуществлять субъективные права и юридические обязанности, то способность к деятельности в праве характеризуется наличием активного начала, создающего правовую реальность, в том числе способность создавать и устанавливать нормы права (Ponomareva 2020: 173). к вступлению в правовую коммуникацию (Ponomareva 2019: 36). Квазисубъект права не обладает всем набором признаков, присущих субъекту права. Принципиальным отличием субъектов права, к которым относятся индивиды, юридические лица и государства, от квазисубъектов выступает наличие у субъектов права помимо субъективных прав юридических обязанностей. Квазисубъекты обычно наделяются субъективными правами, но на них не возлагаются юридические обязанности. Примерами квазисубъектов права могут служить роботы, нации, трудовые коллективы, семья (Ponomareva 2019).
Таким образом, псевдо- и квазикоммуникативные модели представляют собой ситуации «общения с нереализованными коммуникативными интенциями вследствие нарушения общих принципов коммуникативного взаимодействия...» (Ponomareva 2020: 92). Такие псевдо- и квазикоммуникативные контакты не выполняют главное предназначение коммуникативного процесса: достижение общей цели в процессе взаимодействия. Псевдокоммуникация и квазикоммуникация создают иллюзорность общения, на самом деле не затрагивая механизмы восприятия сказанного (Tsoi & Magdeev 2015: 82). В рамках таких моделей реализуются манипулятивная и репрессивная стратегии. Для первой характерно стремление к обману в интересах одной из сторон, для второй - принуждение и подчинение в интересах одной из сторон.
Кроме того, для таких моделей коммуникации характерно суггестивное воздействие. В современной лингвистике выделяются два варианта языкового воздействия: персуазия и суггестия (Koveshnikova 2014; Chernyavskaya 2014; Pogrebnyak 2018). Персуазивность предполагает такое языковое воздействие, при котором один субъект коммуникативного процесса пытается при помощи аргументов убедить другого субъекта в необходимости определённого типа поведения. Под суггестивностью понимается завуалированное, скрытое включение в передаваемое сообщение внушения, в результате чего данная замаскированная информация усваивается непроизвольно, на подсознательном уровне (Koveshnikova 2014: 389). Суггестивное воздействие не предполагает взаимодействие двух полноправных субъектов, а соответствует скорее модели односторонней коммуникации, двусторонней ассиметричной коммуникации или моделям ее деформации. В подлинно правовой коммуникации используются персуазивные языковые инструменты, направленные на аргументированное убеждение.
Следует также отметить, что деформации правовой коммуникации возникают не только в результате недобросовестного поведения со стороны агентов государства, но и в случае такого поведения частных лиц. Например, блокирование хозяйственной деятельности конкурентов путем обращения в государственные органы с требованиями проведения проверок по несуществующим основаниям,
злоупотребление правом подачи исковых заявлений в суд, целенаправленное затягивание судебного разбирательства одной из сторон.
Представляется, что в постсоветской России невозможно говорить об эффективном и полноценном взаимодействии государственной власти и общества. Коммуникация между государственной властью и обществом далека от двусторонней симметричной модели. При этом взаимодействие между государственной властью и обществом уже не может основываться на советской модели, когда публичная власть как бы выстраивала взаимодействие с большим количеством формально общественных организаций, даже передавая некоторым из них свои функции (например, профсоюзам или комсомолу), однако такое взаимодействие жёстко контролировалось коммунистической партией, требующей преданности своей идеологии. Новая же модель, к которой Россия декларирует движение, - модель двусторонней коммуникации, для которой характерно партнерство, взаимная поддержка и взаимный контроль между государственной властью и обществом, еще не сформировалась.
Качественным недостатком современного переходного периода выступает отсутствие четкого правового регулирования многих вопросов, касающихся взаимодействия между властью и обществом, а также даже при наличии такого регулирования сбои в его реализации на практике. Наблюдается, с одной стороны, провозглашаемое желание государства использовать механизмы партнерских взаимоотношений (таких как обсуждения в Общественной палате, обсуждения проектов нормативно-правовых актов на официальном интернет-портале, взаимодействие муниципальных органов власти с населением при решении вопросов обустройства территорий), но практика их реализации показывает, что на самом деле за этим скрывается стремление государства действовать скорее в рамках манипулятивной стратегии, суггестивного воздействия, влиять на общественное сознание в своих интересах, реализуя тем самым двустороннюю ассиметричную модель коммуникации. Внушение обществу определенных установок,
«программирование» на определенное поведение, навязывание своей «картины мира», моделирование образа внешнего врага - становятся основными направлениями взаимодействия между государственной властью и обществом. Зачастую такое общение превращается в псевдовзаимодействие, когда государство предоставляет обществу инструменты для реализации его интенций, но получая от общества ответ, декодирует его с подмененным смыслом. Можно смоделировать такую ситуацию с рассмотренным выше примером проекта Постановления Правительства Российской Федерации «Об утверждении Положения об осуществлении просветительской деятельности». Если бы по результатам его обсуждения негативная реакция общества была расшифрована не как негативная, а как «вы не поняли, что мы имели в виду, на самом деле то, что вызвало ваши опасения, не несет в себе соответствующих рисков», и проект был бы принят как одобренный обществом. Или предоставленные государством инструменты выражения общественного мнения на самом деле являются набором ритуалов и лишь создают видимость общения, которое в итоге не влияет на принятие управленческих решений и является квазикоммуникацией.
Стоит признать, что такие подобия коммуникации по своей сути представляют собой обман, «отравляющий» и сами институты власти, и граждан. Граждане, понимая, что ими манипулируют, что агенты государства обманывают, начинают чувствовать себя вправе обманывать и манипулировать на своем уровне. Отсюда замкнутый круг коррупции, ведущий к «институционному распаду» (Castells 2016: 321). Под институционным распадом М. Кастельс понимает такое состояние социального института, воплощенного в конкретных лицах, принимающих политические решения, которое приводит к его падению. Коррупция подрывает доверие к агентам власти, в результате чего в обществе назревает желание устранить данных агентов от власти. В итоге в моменты социального взрыва происходит свержение правительства (Castells 2016: 321). При этом Мануэль Кастельс называет манипуляцию и контроль традиционными проявлениями власти (Castells 2016: 317).
Безусловно, такая ситуация характерна не только для России. Во всех обществах можно наблюдать злоупотребления властью и деформации коммуникации. Этим проблемам посвящены работы представителей школы критических правовых исследований и других направлений (Arendt 1961; Kennedy 1987; Habermas 2002; Habermas 2005; Tushnet 2003, 2016; Balkin 2011; Virgilio 2013).
Потенциал коммуникативно-правового подхода для разработки двусторонней симметричной модели коммуникации между государственной властью и обществом
Итак, как уже отмечалось выше, преодоление советского наследия и подлинное правовое развитие невозможно без признания ценности права как «особого регулятора общественных отношений, выражающего и защищающего общечеловеческое стремление к свободе и справедливости» (Slyschenkov 2016: 258).
Ценность право обретает в том случае, если в его рамках человек может осуществлять взаимодействие с Другим, обладающим такой же правосубъектностью, как и он сам. Как подчеркивает А. В. Поляков,
... право воспринимается сознанием и переживается чувствами человека как позитивная ценность, которая может не ассоциироваться с неким рационализированным концептуально внешним «благом», но признается (воспринимается) в целом со своей знаковой стороны как то, что определяет должное поведение в отношениях с обобщенными Другими, становясь тем самым легитимным порядком (ведь признание права является условием его легитимации и легитимности). (Polyakov 2020: 13)
Но это же относится и к государству как к субъекту права. Глубочайшая ошибка состоит в представлении о том, что человек и государство находятся на разных ступенях иерархии. Отношения власти и подчинения, предполагающие одностороннюю монологическую коммуникацию, порождают проблемы с легитимацией и действенностью властных решений. Назначение государства в том, чтобы служить человеку, организовывать его жизнь в совместном бытии с другими людьми посредством права. И государство, и человек являются равноправными субъектами права.
Государство сотворено самим человеком для организации его жизни в союзе с другими людьми. Таким образом, человек является первичным элементом всей социальной системы, а государство - вторичным. Для построения эффективного правового, социального, демократического государства необходимы личности, обладающие достоинством, автономией воли, свободой, и признающие друг в друге эти качества взаимно. Также необходимо, чтобы и государство признавало за индивидами эти качества. «Основным вызовом для общественных наук в XXI в. является примирение социального порядка и индивидуальной автономии» (Provencher 2013: 90; Antonov 2014: 274).
Коммуникация означает быть свободным, но вместе с тем признавать другого как равного себе, опираясь на связывающие нас институты. (Provencher 2013: 96; Antonov 2014: 273)
Представляется, что в основании подлинно правовой коммуникации лежит универсальный принцип, без которого само право теряет свой смысл - принцип взаимного признания суверенитета личности (правосубъектности), то есть личностной автономии субъекта в реализации своих прав и обязанностей. С точки зрения коммуникативного подхода, целью права является «организация человеческого взаимодействия» (Hoecke 2012: 33). Правовая коммуникация - это коммуникация именно межсубъектная, а не исключительно институциональная Об институциональной коммуникации см. подробнее: Luhmann 2004.. В процессе межсубъектной коммуникации происходит определение Я через Другого. И вне соотнесенности себя с Другим коммуникация состояться не может. Требование поместить себя на позицию Другого, чтобы коммуникация была эффективной, лежит в основе любого коммуникативного действия.
По мнению Ю. Хабермаса, такое требование имплицитно содержится в том, что нормативные притязания на значимость отражают взаимозависимость между языком и социальным миром, подталкивающую участников дискурса к диалогу, направленному на взаимодействие (Habermas 2010: 470). Он называет человеческое достоинство «моральным истоком», который по содержанию питает все базисные права. От самого начала в права человека имплицитно записана «нормативная субстанция равнодостоинства людей» (Habermas 2010: 470).
Для конституирования в качестве субъекта права необходима организация на двух онтологических уровнях: 1) на уровне самоорганизации и 2) на уровне организации отношений с другими субъектами (Polyakov 2017: 14). В том же духе рассуждает и Аксель Хоннет, который прослеживает формирование субъекта, его индивидуальности через практическое отношение к себе, самопонимание, которое, в свою очередь, развивается в отношениях признания (Honneth 1995). Парадигма признания предлагает закрепление в общественных институтах и практиках принципа взаимного признания достоинства личности, посредством чего будет обеспечиваться социальная, нравственная и правовая независимость (автономия) индивидов.