Можно заметить, насколько тесно связаны между собой мучения физические и нравственные в «Записках из Мертвого дома», и зачастую, наказание, призванное ограничивать и терзать тело, угнетает сильнее душу. И, конечно, эти нравственные страдания оказываются «тяжелее всех мук физических» [3. С. 55]. Главнейшая причина нравственных страданий арестантов в остроге - это отсутствие свободы. Арестант, попадая в острог, теряет все, что сопровождало его обычную жизнь: социальный статус, имущество, общественные отношения в привычном понимании перестают для него существовать. Но более того, человек в Мертвом доме утрачивает способность проявлять собственную волю, выражать согласие или несогласие с происходящим, его личность стирается, а деятельность сильнейшим образом ограничена. Так в острожных пределах рождается значимое противоречие человека с его свободной волей и изначально заданного пространства, координаты которого не соответствуют природе человеческой личности. Данное противоречие удивительным образом сближает Мертвый дом Достоевского с адом Данте, где грешники - вечные заложники собственных страстей, их земная жизнь окончена, и «переменить участь» невозможно. Ад - это пространство тотальной несвободы, особенно если учитывать тот факт, что под свободой в христианском миропонимании подразумевается и свобода от греха; грешники же, оказавшиеся в аду, зачастую принуждены к вечному проявлению собственной греховной страсти: так, например, гневливые вовлечены в бесконечную яростную схватку.
И поскольку несвобода - тотальная, всеобъемлющая, то она представляется арестанту чем-то немыслимым, невозможным, и принять ее для человека означало бы всецело примириться с ней, а значит, сдаться, погибнуть. В сознании у арестантов срабатывает некий защитный механизм, и они оказываются не способны признать окончательность своей участи, пребывание в остроге им представляется чем-то временным, даже если осуждены они на долгие десятилетия. Г орянчиков пишет: «... кто бы ни был каторжник и на какой бы срок он ни был сослан, он решительно, инстинктивно не может принять свою судьбу за что-то положительное, окончательное, за часть действительной жизни. Всякий каторжник чувствует, что он не у себя дома, а как будто в гостях. На двадцать лет он смотрит как будто на два года и совершенно уверен, что и в пятьдесят пять лет по выходе из острога он будет такой же молодец, как и теперь, в тридцать пять» [3. С. 79].
И этот отказывающийся поверить в действительность своей несвободы каторжник борется за остающиеся ему крохи, отголоски той воли, которой он располагал за пределами крепостных стен. Своеобразными символами, олицетворяющими свободу в остроге, становятся деньги, вино и женщины. Повествователь дает понять, что те, кто не имел собственных денег или не умел их заработать, находились на самой нижней ступени острожной иерархии. Многие арестанты, имевшие деньги, сознательно копили их, а затем тратили их в один день на вино, словно пытаясь хоть ненадолго почувствовать себя свободными, способными распоряжаться своими средствами, ощутить хоть ненадолго веселость прежней вольной жизни. Особую касту в этом отношении составляли арестанты, торгующие вином внутри острога, поскольку они располагали вдоволь, в сравнении с другими заключенными, главными атрибутами свободы - вином и деньгами. Самые отчаянные могли позволить себе свидание с женщиной, что устраивалось с чрезвычайной сложностью и требовало весьма серьезных денежных затрат.
Женщина оказывается элементом, чуждым пространству острога, что становится еще одной очень значительной деталью в определении этого пространства как мертвого. Во-первых, женщина напрямую, физически, присутствует в остроге в образе дам особого сорта, которые поначалу девочками ходят в острог продавать калачи, а затем, по прошествии некоторого времени, оказывают определенные услуги за плату. Через них, через их краткие беседы с арестантами, переданные повествователем, можно составить представление об острожной «любви».
С другой стороны, в произведении присутствует женский образ, совершенно противоположный представленному, - некая Настасья Ивановна, вдова, проживающая в городе, где находился острог. Про нее нельзя сказать ничего определенного: «Была она не стара и не молода, не хороша и не дурна; даже нельзя было узнать, умна ли она, образованна ли? Замечалась только в ней, на каждом шагу, одна бесконечная доброта, непреодолимое желание угодить, облегчить, сделать для вас непременно что-нибудь приятное» [3. С. 68]. То есть она будто и не женщина в полном смысле, не обладает телесностью, определенностью, красотой, она действительно словно бесплотный ангел, помогающий и поддерживающий.
И вот что мы наблюдаем: в «Записках» нет образа женщины обыкновенной, той, которая непременно бы присутствовала в обычной, вольной жизни. Для заключенных доступны лишь два крайних полюса этого образа: либо опустившаяся, низкая женщина, воплощенная и развращенная телесность, либо бесплотная женщина-ангел, полная добродетелей. Ни один из этих полюсов не способен удовлетворить жизненно важной потребности в любви живой женщины. И все же тень женского образа присутствует в тексте «Записок» - это жена Александра Петровича Горянчикова, за убийство которой он и отбывает каторжный срок. Однако эта женщина, воплощающая собой вольное, полноценное существование, убита, ее больше нет в жизненных координатах героя, и это отсутствие весьма значимо.
Стоит заметить, что не только физически женщина отсутствует в остроге, но и женское начало в целом отвергаемо в его пространстве. Так, все качества души, так или иначе традиционно связанные с женской природой: доброта, кротость, мягкость, презираются среди арестантов, они стремятся полностью изжить в себе это начало.
И в представленном контексте взгляд на «Божественную комедию» Данте может прояснить смысл подобной образности, связанной с женским началом. Одно из известных стремлений Данте при создании «Божественной комедии» - прославить свою возлюбленную Беатриче и воспеть любовь к женщине в целом как переживание, способное возвысить человека, указать ему истинный путь к Богу. При этом, как и для Горянчикова, потерявшегося свою жену, Беатриче утрачена для Данте, она умерла. Но она становится его проводником в райские сферы, движимая другими, еще более великими женами: святой Лючией и самой Богоматерью. Именно от Девы Марии исходит импульс, направленный к герою «Божественной комедии», и он с помощью проводников (Вергилия, Беатриче и св. Лю- чия) достигает Данте и исполняется.
Что же в остроге Достоевского? Женщина убита, и за ее смерть герой несет наказание в Мертвом доме, т.е. в аду, а женское чистое начало, как обещание рая, искореняется самой острожной средой. И по другим косвенным приметам можно судить о том, что арестантам рай лишь обещан, но он не воплощается, воскресение из мертвых не совершается в пространстве острога. Так, подробно описан день Рождества Христова - когда человечество получает весть о том, что Спаситель родился, но центральное событие духовной жизни - Пасха - так и не совершается должным образом. Как справедливо замечает Т.А. Касаткина, с арестантами Христос рожденный, но не Христос воскресший [8]. Повествователь сообщает достаточно подробно о том, как проходил Великий пост и говение, как арестанты стояли на службе в храме, т.е. о подготовке к дню Воскресения. Но о самом пасхальном дне говорится лишь: «Но вот пришла и святая», т. е. календарный день пришел, но событие не совершилось. Пасха - это праздник освобождения от цепей греха, от кандалов, сковывающих душу человека, но его подлинное совершение невозможно в пространстве Мертвого дома.
И все же с наступлением весны настроение арестантов меняется, в них пробуждается тяжелая тоска по вольной жизни: «... случалось, подметишь вдруг где-нибудь на работе чей-нибудь задумчивый и упорный взгляд в синеющую даль <...> подметишь чей-нибудь глубокий вздох, всей грудью, как будто так и тянет человека дохнуть этим далеким, свободным воздухом и облегчить им придавленную, закованную Душу. <.> Тяжелы кандалы в эту пору!» [3. С. 173].
Было в остроге еще одно событие, которое позволило заключенным почувствовать себя вольными, - покупка нового коня. Арестанты были в нетерпении и ждали возможности проявить свое знание дела, каждому хотелось поучаствовать в выборе, им льстило, что они, «точно вольные», покупают лошадь и имеют полное право купить ее.
Категория свободы, о которой идет речь, связана в «Записках из Мертвого дома» и с образами животных в целом. Возвращаясь в острог после самого первого дня своей каторжной работы, Горянчи- ков встречает собаку Шарика, жившую в остроге. «Никто-то никогда не ласкал ее, никто-то не обращал на нее никакого внимания», - пишет Горянчиков. Он был первым человеком, проявившим к ней ласку, и Шарик отвечал ему своей преданностью и нежностью: «...и каждый раз, когда потом, в это первое тяжелое и угрюмое время, я возвращался с работы, то прежде всего, не входя еще никуда, я спешил за казармы, со скачущим передо мной и визжащим от радости Шариком, обхватывал его голову и целовал, целовал ее, и какое-то сладкое, а вместе с тем и мучительно горькое чувство щемило мне сердце» [3. С. 77].
Были в остроге и другие собаки, особенно подробно повествователь говорит о Белке и Культяпке, последнего еще слепым щенком он подобрал и сам принес в крепость. Также арестанты содержали гусей, и те, подрастая, даже стали отправляться с заключенными на работу и паслись где-то неподалеку, а потом возвращались в острог. В остроге был, кроме того, козел Васька, любимец всех арестантов, которому они украшали рога цветами и даже хотели их вызолотить, но который, однако, был зарезан и съеден.
Все эти животные становятся объектами любви и заботы арестантов, так проявляется сильнейшее человеческое начало - стремление опекать кого-то более слабого, потребность в проявлении любви по отношению к кому-то, что, как ни удивительно, тоже является прерогативой людей вольных, арестантам же остается лишь ходить за животными. «Глава-бестиарий вовлечена в единый “страдательный психологический процесс” и довершает картину трагедии жизни в пространстве Мертвого дома», - пишет В.П. Владимирцев [9. С. 74].
Однако сюжет, связанный с козлом Васькой, имеет и мифологический подтекст: козел в древнегреческой традиции - один из образов Диониса, в целом образ козла ассоциирован с распущенностью, неудержимым либидо. Заклание же его - это особое жертвоприношение, призванное очистить от грехов, отпустить их. Все эти интерпретации весьма близки пространству Мертвого дома, рассматриваемого в парадигме дантовского ада.
Другой яркий образ животного - это раненый орел, залетевший в крепость, который избегал и людей, и животных, даже будто презирал их. Небольшой сюжет, связанный с орлом, еще раз демонстрирует степень несвободы в остроге:
- Вестимо, птица вольная, суровая, не приучишь к острогу-то, - поддакивали другие.
- Знать, он не так, как мы, - прибавил кто-то.
- Вишь, сморозил: то птица, а мы, значит, человеки [3. С. 194].
Примечательно, что именно с орлом арестанты сравнивают прибывшего к ним полковника, который начальствовал в остроге в течение полугода. Он, словно орел, залетел в крепость, но не задержался там надолго, слишком высокого полета птица. Повествователь говорит буквально: полковник Г-в словно упал к ним с неба, и все арестанты чрезвычайно любили, даже обожали его. Вскоре после прибытия полковник Г-в крепко поссорился с «осьмиглазым» майором, т.е. произошел своеобразный поединок орла с пауком, победитель которого не был наверняка известен, но арестанты, конечно, были уверены, что орел-полковник одолел паука-майора. Однако Г-в скоро уехал, «и арестанты опять впали в уныние», сообщает Горян- чиков. Они говорили потом: «...не нажить уж такого <...> орел был, орел и заступник» [3. С. 215].
Рассуждая о категории свободы в пространстве каторги, необходимо упомянуть и о выходе героя-повествователя из острога. Рассказ его завершается освобождением, и интересны замечания, которые он делает в связи с этим. Так, Горянчиков видит, что свобода в остроге представлялась «как-то свободнее настоящей свободы», и арестанты в силу отвычки и особой мечтательности склонны были идеализировать мир за пределами крепостных стен, и всякий, кто ходил небритый, без кандалов и конвоя, считался чуть ли не королем. Интересное наблюдение делает повествователь: он почувствовал, что с приближением срока освобождения он словно стал чужим для своих товарищей по острогу. Повествователь, выходя на свободу, в то же время словно умирает для арестантов, остающихся в нем, потому что для них жизнь на воле - то же, что для обычного человека жизнь загробная - совершенно неясна и непредставима из тех условий, в которых они находятся.
Итак, свобода в «Записках из Мертвого дома» является одной из фундаментальных категорий, через которую воплощается важнейший мотив, связывающий произведение Достоевского с опытом Данте, - мотив мучений физических и нравственных.
При этом в христианском аду мучаются, конечно, души людей, поскольку тела их уже мертвы. Изображение Данте же очень материально, физически оформлено, его ад не предстает как неясное пространство, в котором пребывают души, но как совершенно определенная местность, населенная людьми в их полноте, и именно их физическое тело подвергается пыткам. Через изображение жестоких физических страданий возможно отчасти осознать степень душевной боли, которую переживают пребывающие в аду. То есть телесная мука перестает быть лишь мукой тела, но становится такой болью души, которая сопоставима по силе с физическим мучением, поэтому душа может страдать, гореть.
Если вспомнить градацию смыслов понятия «ад», которая выстраивается в творчестве Достоевского, то становится понятно, что ад именно как нравственный топос являлся ключевым для него. То есть Ф.М. Достоевскому не обязательно было умирать, чтобы почувствовать адское горение в собственной душе и перенести это переживание на бумагу. И Достоевский избирает в «Записках из Мертвого дома» тот же способ, что и Данте в «Божественной комедии»: через яркую телесность передается эзотерическая метафора нравственных страданий и глубоких внутренних движений души.
Итак, выше были обозначены и раскрыты дантовские образы, составляющие сущность пространства ада в «Божественной комедии» и являющиеся фундаментальными для понимания «Записок из Мертвого дома» Достоевского.