Дантовские образы ада в «Записках из Мертвого дома» Ф.М. Достоевского
М.Г. Курган
Рассматривается образ ада, реконструируемый в произведении Ф.М. Достоевского «Записки из Мертвого дома» с точки зрения его дантовского генезиса. Анализируются основные аспекты поэтики, составляющие сущность инфернальной образности в произведении Достоевского: хронотоп, система персонажей, изображение мучений. Делается вывод о ключевой роли образов Данте для понимания «Запискок из Мертвого дома».
Ключевые слова: Ф.М. Достоевский, Данте, «Записки из Мертвого дома», «Божественная комедия», образы ада, художественное пространство, система персонажей.
The Images of Dante's Inferno in Fyodor Dostoevsky's The House of the Dead
Marina G. Kurgan, Tomsk State University (Tomsk, Russian Federation).
The House of the Dead was repeatedly compared with the first part of Dante's The Divine Comedy even in F.M. Dostoevsky's lifetime. However, his contemporaries usually focused on general analogies, while later scholars paid more attention to the narrative features or individual reminiscences. This research studies the main aspects of the artistic structure of the Dante code, constructing the space of Hell in Dostoevsky's novel. 1. The organization of space. Alexander Petrovich Goryanchikov, the narrator in The House of the Dead, recreates a three-dimensional image that resembles a gradually narrowing funnel: from a bird's-eye view, where the prison is seen in its entirety, the focus slowly descends, passing to smaller objects, and finally reaching the “three boards”, which limit Goryanchikov's personal space. The same principle is employed to construct the space of Hell in Dante's poem. In The House of the Dead, there is another significant indication of the spatial affinity of Dante's hell and Dostoevsky's katorga - active imagery associated with cobwebs and spiders. In the centre of the system of images associated with the designated semantic network is the parade-major, the head of the fortress and the owner of the inmate web. 2. The character system as an element constituting the space of Hell. The character system of The House of the Dead follows the compositional principle of Divine Comedy, where sinners are located in different circles in accordance with their main passion. There are three circles in the prison: the first is formal, according to the court decision; the second is informal, internal, formed by crafts and occupations; the third represents Goryanchikov's perspective as an exponent of human and humane judgment, which distinguishes another person's moral state. 3. Torment. The House of the Dead demonstrate a hierarchy in describing the tortures, while freedom becomes a fundamental category to embody the most important motif of physical and moral torment connecting Dostoevsky's novel with Dante's experience. The bodily torment ceases to be only the torment of the body to become a pain of the soul, comparable to physical torment, so the soul suffers and burns. Hell as a moral topos was the key for Dostoevsky. In The House of the Dead, he chooses the same way as Dante in The Divine Comedy: vivid corporeality conveys an esoteric metaphor of moral suffering and deep inner movements of the soul.
Keywords: F.M. Dostoevsky, Dante, The House of the Dead, Divine Comedy, images of inferno, artistic space, system of characters.
дантовский образ ад достоевский
«Записки из Мертвого дома» неоднократно сравнивались с первой частью «Божественной комедии» Данте еще при жизни Ф.М. Достоевского. Однако современники ограничивались, как правило, общими аналогиями, а исследователи последующих поколений наибольшее внимание уделяли повествовательным особенностям или отдельным реминисценциям [1, 2]. В связи с этим целью данной работы является изучение дантовского кода, конструирующего в «Записках из Мертвого дома» Ф.М. Достоевского пространство ада с точки зрения основных аспектов художественной структуры.
Организация пространства. Александр Петрович Горянчиков, повествователь «Записок из Мертвого дома», начинает свой рассказ с подробного описания устройства острога. Повествователь будто поднимается над крепостными стенами, стремясь дать полную и масштабную картину своего места обитания: «Представьте себе большой двор <...> весь обнесенный кругом, в виде неправильного шестиугольника, высоким тыном, то есть забором из высоких столбов (паль): вот наружная ограда острога. Как входите в ограду - видите внутри ее несколько зданий. По обеим сторонам широкого внутреннего двора тянутся два длинных одноэтажных сруба. Это казармы. Здесь живут арестанты, размещенные по разрядам. Когда смеркалось, нас всех вводили в казармы, где и запирали на всю ночь. <...> Это [казарма] была длинная, низкая и душная комната, тускло освещенная сальными свечами, с тяжелым, удушающим запахом. <. > На нарах у меня было три доски: это было всё мое место» [3. С. 9-10].
Так перед читателем возникает объемный образ, напоминающий постепенно сужающуюся воронку: с высоты птичьего полета, где острог виден целиком, фокус медленно опускается, переходя на объекты все меньшие, и доходя, наконец, до «трех досок», которыми ограничивается личное пространство, принадлежащее Горянчикову. По такому же принципу выстроено пространство ада в поэме Данте.
Ад в «Божественной комедии» представляет собой опрокинутый конус или воронку, устремленную к центру земли, где и находится его конечная точка, девятый круг, возглавляемый Люцифером, предавшим Бога и обреченным на вечное заключение в земных недрах. Воронка ада подразделяется на девять кругов, сужающихся к центру и отделенных друг от друга скалистой преградой. Известно, что Данте руководствовался особой иерархией, располагая грешников на кругах ада, подразумевая, что прегрешение наиболее жестокое направлено напрямую против человеческого или божественного духа. Однако подобные бесчеловечные и непростительные грехи совершаются людьми немногими, поэтому последний круг, заключающий таких грешников, самый узкий из всех. Грехам же не столь тяжелым подвержено большее количество людей, а значит, и круги, на которых они обитают, будут шире. Представленное описание дантовского ада наглядно и удивительно точно иллюстрируется картиной Боттичелли «Бездна ада», созданной в 1480-х гг.
В «Записках из Мертвого дома» присутствует другое значимое указание на пространственную сродственность в изображении дан- товского ада и каторги Достоевского, это образность, связанная с паутиной и пауками. Паутина представляет собой сеть из кругов, сужающихся к центру и объединенных между собой. Если центр паутины вытянуть вниз, то она примет вид воронки, состоящей из колец разной ширины, и в точности повторит устройство ада по Данте. В центре паутины находится паук - ее создатель и хозяин, который плетет паутину, чтобы захватывать своих жертв. Люцифер в центре адской воронки, в жерле земли, напоминает паука в центре своей паутины. Согласно христианским воззрениям сатана явился своеобразным создателем ада в тот момент, когда был свержен с небес.
Подобную картину можно наблюдать и в сибирском остроге, где однажды сами заключенные названы «пауками в стклянке», готовыми съесть друг друга от невыносимости вынужденного совместного житья и безделья, если бы их не спасал тяжелый каторжный труд. Кроме того, пауком называется один из арестантов, Газин, страшный и жестокий преступник; Горянчиков так пишет о нем: «Этот Газин был ужасное существо. Он производил на всех страшное, мучительное впечатление. Мне всегда казалось, что ничего не могло быть свирепее, чудовищнее его». И далее: «Мне иногда представлялось, что я вижу перед собой огромного, исполинского паука, с человека величиною» [3. С. 40]. Очевидно, что для повествователя образ паука неразрывно связан с жестокостью, отсутствием всякого сострадания и преступлением всяческих человеческих принципов вообще.
Однако центральное место в системе образов, связанных с обозначенной семантической сетью, занимает фигура плац-майора, начальника крепости, хозяина острожной паутины. Пауком напрямую он назван лишь однажды, но это происходит в момент самой первой встречи Александра Петровича Горянчикова с ним: «Как только явился он, вышел и плац-майор. Багровое, угреватое и злое лицо его произвело на нас чрезвычайно тоскливое впечатление: точно злой паук выбежал на бедную муху, попавшуюся в его паутину» [3. С. 214]. Подобное описание наиболее полно раскрывает сущность положения арестантов в остроге и отношения к ним самого плац- майора. Он всесилен на территории крепости и безнаказанно волен совершать любые действия в отношении своих заключенных. Как паук, дергая за нить своей паутины, держит под контролем самые удаленные от центра ее края, так и майор подчиняет и контролирует все пространство острога. Именно за эту поразительную способность видеть все, что происходит в остроге, арестанты прозвали майора восьмиглазым, т.е. в сущности, пауком. Повествователь пишет: «Он видел как-то не глядя. Входя в острог, он уже знал, что делается на другом конце его» [3. С. 14].
Следует заметить, что столь яркая образность, связанная с семантикой паука и паутины, возникает не только в «Записках из Мертвого дома». В романе «Преступление и наказание» герой Свидригайлова так рассуждает о вечности, беседуя с Раскольниковым: «Нам вот всё представляется вечность как идея, которую понять нельзя, что-то огромное, огромное! Да почему же непременно огромное? И вдруг, вместо всего этого, представьте себе, будет там одна комнатка, эдак вроде деревенской бани, закоптелая, а по всем углам пауки, и вот и вся вечность» [4. С. 221]. В данном случае в словах героя переплетаются два мотива, скорее всего, имеющих именно «острожное» происхождение. Ведь для «Записок из Мертвого дома» сцена в бане является одной из ключевых, а образ паука - значимым в контексте пространства ада.
В другом романе Достоевского «Бесы» Лиза в один самых решительных моментов заявляет Ставрогину: «Мне всегда казалось, что вы заведете меня в какое-нибудь место, где живет огромный злой паук в человеческий рост, и мы там всю жизнь будем на него глядеть и его бояться. В том и пройдет наша взаимная любовь» [5. С. 402]. Очевидно, что образ, олицетворяющий ужас, угнетение человеческого духа, зародившийся в «Записках из Мертвого дома», воплотился и в последующих произведениях автора.
Таким образом, семантика паука и паутины в «Записках из Мертвого дома» обретает особую значимость именно в сопоставлении с текстом «Ада» Данте и становится важнейшим звеном, связующим эти столь далекие друг от друга произведения в аспекте художественной образности и пространственных характеристик.
Система персонажей как элемент, конституирующий пространство ада. Основу композиции в первой части поэмы Данте представляют уровни ада - круги, по которым распределяются грешники в соответствии со своей главной страстью. Этот же принцип является наиболее существенным для построения системы персонажей «Записок из Мертвого дома». В.Я. Кирпотин в работе «Достоевский - художник и мыслитель» отмечает, что писатель в каждом обитателе острога стремился, по его собственному выражению, «откопать человека», разглядеть за личиной жестокого преступника самоценную и неповторимую личность [6. С. 148]. Данное положение и дает основание утверждать, что система персонажей, за каждым из которых - особая история, является фундаментом, на котором выстраивается здание Мертвого дома.
Вслед за довольно кратким, но емким описанием внешнего устройства каторги повествователь переходит к рассказу о ее обитателях - заключенных, начиная его с перечисления разрядов, на которые делятся арестанты. Горянчиков пишет, что в остроге постоянно пребывало «всего человек двести пятьдесят» [3. С. 10], подразделявшихся на следующие группы: ссыльнокаторжные гражданского разряда, составлявшие основную часть острожного населения. Это были, как пишет Горянчиков, «преступники, совершенно лишенные всяких прав состояния, отрезанные ломти от общества, с проклей- менным лицом для вечного свидетельства об их отвержении» [3. С. 10]. После нескольких лет каторжных работ их рассылали по сибирским волостям на поселение, но многие из них через непродолжительное время вновь попадали в острог уже на долгий срок за совершенные «важные» преступления. Разряд этот назывался «всегдашним». Был и еще один разряд самых страшных преступников, который назывался «особым отделением», состоявший преимущественно из людей военных. И сами они не знали, какой срок им предстоит отбывать, и считали себя «вечными».
Таким образом, все арестанты в остроге подразделялись в первую очередь на гражданских и военных, однако это разделение можно назвать достаточно формальным, поскольку подавляющее большинство острожного населения составляли крестьяне и солдаты - те же крестьяне в прошлом. То есть в целом арестанты представляли общность достаточно однородную в сословном отношении, а значит, действительно определяющим становится различие их между собой в зависимости от совершенного преступления, которое и определяло срок их пребывания в остроге и дальнейшую участь после освобождения. Здесь, как и в аду Данте, суд вершится некой высшей силой, обладающей полномочиями определять виновность и необходимость наказания в соответствии с преступлением. Однако судебная система, выработанная человеком, не подразумевает такого разнообразия наказаний, какое можно наблюдать в «Божественной комедии».
Горянчиков упоминает, кроме того, что арестанты подразделялись также на подсудимых и решеных, т. е. тех, над которыми продолжался процесс суда, участь их еще не была определена, и тех, о ком решение суда уже было принято, срок определен и кто уже был поселен в остроге в соответствии с приговором. Положение первых может соотносится одновременно с преддверием адских кругов, местом, где обитает «жалкий люд, вовек не живший», и с дантовским лимбом. С первым его связывает состояние неопределенности, между миром осужденных и миром свободных людей, а со вторым - имеющаяся возможность изменить свое положение, поскольку у тех, кто пребывает в лимбе, есть почти невозможная, но все же надежда на перемену участи в лучшую сторону, а именно вознесение в рай. Данте задает об этом вопрос своему провожатому Вергилию, и тот отвечает:
Я был здесь внове, - мне ответил он, - Когда, при мне, сюда сошел Властитель,
Хоруговью победы осенен.
55 Им изведен был первый прародитель;
И Авель, чистый сын его, и Ной,
И Моисей, уставщик и служитель;
58 И царь Давид, и Авраам седой;
Израиль, и отец его, и дети;
Рахиль, великой взятая ценой;
61 И много тех, кто ныне в горнем свете.
Других спасенных не было до них,
И первыми блаженны стали эти [7].
То есть из лимба возможно восхождение в высшие райские сферы, в остроге же, как пишет Достоевский, участь заключенных, чей приговор еще не был вынесен, была несомненно тяжелее, поскольку подсудимые содержались в тяжелейших условиях и, что главное, еще не узнали своего наказания и не пережили его, что порождало в них странное психологическое состояние неустойчивости и одновременно горячего желания хоть как-нибудь «переменить участь». Именно поэтому подсудимый арестант представлял действительную опасность для окружающих, в первую очередь начальников и караульных, потому как он мог решиться на любое безрассудное злодейство, лишь бы отдалить минуту наказания. Решеные же арестанты расположены были жить «спокойно и мирно» и настоящей опасности чаще всего не представляли. То есть выход из «лимба» Достоевского возможен только в острог, в заключение, туда, где муки и каторжные работы. Но при этом самим заключенным такой исход представлялся желанным избавлением, лучшей участью. Таким образом, смысловые полюса в «лимбе» «Записок» меняются по отношению к действующим в «Божественной комедии»: нахождение в лимбе оказывается мучительнее ада каторги, и ад этот становится чуть ли не желанным исходом для заключенных.