Следующий разряд преступников в «Записках из Мертвого дома» описывает Горянчиков так: «В Тобольске видел я прикованных к стене. Он сидит на цепи, этак в сажень длиною; тут у него койка. Приковали его за что-нибудь из ряду вон страшное, совершенное уже в Сибири. Сидят по пяти лет, сидят и по десяти. <...> За острог уж его не выпустят никогда. Он сам знает, что спущенные с цепи навечно уже содержатся при остроге, до самой смерти своей, и в кандалах. Он это знает, и все-таки ему ужасно хочется поскорее кончить свой цепной срок. Ведь без этого желания мог ли бы он просидеть пять или шесть лет на цепи, не умереть или не сойти с ума? Стал ли бы еще иной-то сидеть?» [3. С. 79-80]. В этом суровом наказании будто выражается стремление лишить преступника какой- либо еще доступной ему физической свободы. Можно сказать, что подобная кара - одна из наиболее жестоких из предусмотренных.
И в «Аду» «Божественной комедии» есть грешники, мучения которых напрямую связаны с их обездвиженностью, это лежащие в раскаленных могилах еретики и лжеучители шестого круга, кипящие во рву из раскаленной крови насильники, не имеющие возможности вынырнуть, самоубийцы, навсегда застывшие в образах деревьев, терзаемые гарпиями, на седьмом круге. И далее в щелях восьмого круга льстецы, святокупцы, мздоимцы, лицемеры, лукавые советчики - мучения их тем или иным образом связаны с ограничением движения, когда как на первых кругах грешники, напротив, задействованы в бесконечном бессмысленном движении: кручении в вихре, перетаскивании огромных тяжестей, вечной драке. И абсолютное воплощение мотив обездвиженности как наказания получает в образах предателей, вмерзших в лед по шею, лица которых обращены к низу. Они находятся на девятом круге, рядом с Люцифером, также вмерзшим в льдину.
Углубляясь все больше в свой рассказ, будто приближаясь к самой сути острожного существования, повествователь переходит от названия формальных категорий к описанию многочисленных групп, на которые подразделялись арестанты внутри острога, в соответствии с родом своей деятельности. Повествователь замечает: «Без труда и без законной, нормальной собственности человек не может жить, развращается, обращается в зверя. И потому каждый в остроге, вследствие естественной потребности и какого-то чувства самосохранения, имел свое мастерство и занятие» [3. С. 16].
Так, в остроге были портные, кожевники, обувщики, ювелиры, ветеринары, кашевары, был свой цирюльник и мелкие ремесленники. Особо можно выделить среди арестантов тех, кто не занимался собственно ремеслом, но деньги при этом зарабатывал: это, прежде всего, целовальники и ростовщики, которые часто являлись одним лицом. Целовальники - это арестанты, которые проносили вино, запрещенное в остроге, а затем продавали его желающим, часто предлагающим в качестве платы не деньги, а свое имущество, и уж тогда целовальник выступал как ростовщик.
Однако не все арестанты принадлежали к ремесленническому званию, многие проводили вечера в остроге совершенно праздно и занимались только тем, что слонялись из казармы в казарму. Таких арестантов повествователь называет «от природы» нищими, поскольку денег у них почти никогда не водилось, а если и удавалось им заработать, то никогда они не задерживались у них надолго и глупейшим образом пропивались или проигрывались. Назначение этих людей - «исполнять одно чужое», как пишет Горянчиков [3. С. 49].
Итак, выше было сказано о двух классификациях арестантов в остроге, которые существовали объективно и место в которой назначалось либо судом - это принадлежность к одному из формальных разрядов преступников, либо присваивалось стихийно внутри самого сообщества арестантов. Но в «Записках из Мертвого дома» присутствует еще одно значимое суждение о типах арестантов - размышления самого Горянчикова.
В первый же день по прибытии в острог у Горянчикова возникает мысль, которая, по его словам, «потом неотвязчиво преследовала» его во все время жизни в остроге, это была неразрешимая мысль о неравенстве наказания за одни и те же преступления, с одной стороны, а с другой - о невозможности уравнять два преступления, назначив одинаковое наказание. Развивая это размышление, повествователь приходит к выводу о том, что «вариаций в одном и том же роде преступлений - бесчисленное множество», «что характер - то и вариация», а значит, сгладить эту разницу невозможно. Однако и сами возможные последствия одного и того же наказания для разных людей представляются Горянчикову различными. Для человека, который на воле жил в «последней степени унижения, никогда не наедался досыта» и работал с утра до ночи, каторга станет даже лучшей участью: там и хлеба вдоволь, есть возможность заработать собственные деньги. Ему острожная жизнь покажется раем в сравнении с вольной, и он не подумает ни разу о своем преступлении, и тени раскаяния не мелькнет в его сердце.
А человеку образованному, «с развитой совестью» уже муки раскаяния в собственной душе будут достаточным наказанием. Одна сердечная боль будет способна довести его до страдания. Да и острожная жизнь такому арестанту действительно представится каторгой, в тягость ему будет развязное преступное общество, хоть и сам он преступил закон.
Этим своим суждением Горянчиков говорит в действительности не только о разнообразии характеров арестантов, но прежде всего о том, что истинный злодей, человек без сердца и совести, может и не являться убийцей с формальной точки зрения, однако сущность его настолько ужасна, душа его так обезображена, что он потенциально способен совершить самое гнусное преступление в любой момент. И такой взгляд на преступника имеет определенную связь с тем, по какому принципу распределены грешники по кругам ада в «Божественной комедии» Данте. Этот принцип заключается в том, что преступление, посягающее на некий материальный объект, будь то чужое имущество или даже физическое тело человека, оказывается менее тяжелым в сравнении с преступлением, попирающим духовные законы мироздания. Именно поэтому убийцы, т.е. насильники над физическим телом, располагаются в первом поясе седьмого круга ада, а предатели, обманувшие доверившихся им, мучаются в самом центре адской воронки.
Кроме вышеописанных вариантов классификации заключенных острога, можно добавить еще один - это различие их по внутреннему состоянию, по степени озлобленности их души и присутствия в ней надежды на спасение, на выход из острога и возможность новой свободной жизни. Горянчиков замечает, что в остроге все делятся на наивных и простоватых болтунов, которые представляли меньшинство, и на молчаливых, коих было намного больше, поскольку на наивных и простоватых, по словам повествователя, в остроге смотрели с крайним презрением. Молчаливые же, в свою очередь, делились на «добрых и злых, угрюмых и светлых»; угрюмых и злых, конечно, было несравненно больше. Добрые, пишет Горянчиков, «были тихи, молчаливо таили про себя свои упования и, разумеется, более мрачных склонны были к надежде и вере в них» [3. С. 196]. Подмечает повествователь еще один разряд, совсем немногочисленный, «отдел вполне отчаявшихся», как он их называет. Они были внешне спокойны, но по некоторым признакам можно предположить, что душевное состояние их было ужасное и иногда заставляло идти на крайние меры.
Однако во время своего размышления об острожных разрядах Горянчиков сам себя прерывает сомнением в том, что вообще возможно «подвести весь острог под разряды», он замечает, что «действительность бесконечно разнообразна сравнительно со всеми, даже и самыми хитрейшими, выводами отвлеченной мысли и не терпит резких и крупных различений. Действительность стремится к раздроблению» [3. С. 196].
В то же время стремление повествователя классифицировать обитателей острога вполне объяснимо, поскольку это один из возможных путей упорядочивания в собственном сознании явлений окружающей действительности. Горянчикову подобное упорядочивание особенно необходимо, так как он оказался в условиях, совершенно ему чуждых, незнакомых, неясных, и в попытках подвести острог под разряды он словно делает его более понятным для себя, сам себе его объясняет. Однако данный процесс упорядочивания и связанный с ним непрерывный анализ происходящего лишь отдаляют Горянчикова от острожного общества, ведь по-настоящему органичный его обитатель естественным образом занял бы предназначенное ему место в одном из разрядов, но не пытался бы объять его систему в целом.
Это замечание еще раз указывает на родственность образа повествователя в «Записках из Мертвого дома» образу Данте в «Божественной комедии», который, как и Горянчиков, хоть и находится внутри пространства ада, но не сливается с ним, органически чужд ему и именно поэтому имеет возможность оценивать его, выносить собственный вердикт его обитателям. Именно образ повествователя и связанные с ним категории являются одними из наиболее значимых в отношении сопоставления двух произведений.
Итак, в остроге образуется три круга, три уровня разрядов заключенных, три варианта их классификации. Первый - формальный, согласно решению суда. Второй - неформальный, внутренний: по ремеслам и занятиям. Третий - взгляд Горянчикова как выразителя человеческого и человечного суда, который может различать нравственное состояние другого человека. Первый круг - поверхностный по своей значимости, так как не затрагивает саму сущность людей, ничего не говорит читателю об их душе, их нравственном состоянии, лишь демонстрирует формальный, внешний взгляд системы на них. Данный круг самоочевиден, не требует углубления в повествование, поскольку сведения об арестантах представлены не только в произведении Достоевского, но и в других документах и художественных текстах. Второй круг, стихийно формирующийся непосредственно в пространстве острога, - подразделение заключенных в соответствии с их занятием и ремеслом, т.е. в этом варианте классификации уже проявляется индивидуальность каждого арестанта, ведь они могут, хоть и с большими ограничениями, но все же выбирать себе дело по душе в соответствии с собственными умениями и пристрастиями. Третий круг - взгляд Горянчикова, его человеческий суд, вердикт, который выносится в зависимости от нравственного состояния, степени очерствелости души.
Мучения. Но каким же образом данная система соответствует дантовскому строению преисподней? Подробный разбор состава каторжного населения дает понять, что прямой, очевидной отсылки к системе кругов ада Данте нет в «Записках из Мертвого дома», однако инфернальная атмосфера, несомненно, характеризует пространство острога. Если обратиться к определению понятия «ад» в Словаре языка Достоевского, то станет очевидно, что каторга реализует в себе первые два, наиболее частотные значения: 1. Нравственные страдания, муки, испытываемые кем-либо; хаос и ужас, царящие в душе. 2. Тяжелые условия, невыносимая обстановка, пребывание в которой мучительно. Действительно, каторга является одним из самых страшных мест, созданных человеком, где условия существования напоминают о страданиях грешников в преисподней.
Сама сущность каторжного бытия диктует данные условия и делает пребывание в остроге для многих по-настоящему невыносимым. Главным ужасом и мучением, основной пыткой становятся не каторжные работы или телесные наказания, хотя и они делают жизнь арестантов чудовищной, но сама необходимость, неизбежность совместного житья многих десятков людей, друг другу совершенно чужих и даже враждебных. Эта мысль проходит через все повествование Александра Петровича Горянчикова и звучит в разных вариациях из уст нескольких людей. «Черт трое лаптей сносил, прежде чем нас собрал в одну кучу!» - так говорили арестанты сами о себе, и эта фраза в контексте феномена ада принимает чуть ли не буквальный смысл. Действительно, все обитатели острога словно подобраны друг к другу по принципу наименьшей совместимости, и в едином пространстве оказываются те, кто в обычной жизни никогда бы не встретился. Горянчиков пишет: «Общее сожительство, есть и в других местах; но в острог-то приходят такие люди, что не всякому хотелось бы сживаться с ними, и я уверен, что всякий каторжный чувствовал эту муку, хотя, конечно, большею частью бессознательно» [3. С. 20-22].
В «Записках из Мертвого дома» прослеживается иерархия при описании острожных мучений. Наиболее очевидно разделение на муки физические и нефизические, однако часто одни становятся причиной других и границы между ними размываются. Так, каторжная работа, тяжелый физический труд, становится наказанием не в силу своей тяжести или непосильности, но, прежде всего, из-за вынужденного характера этого труда. Как справедливо замечает повествователь, мужик на своем собственном поле работает, пожалуй, и больше, чем иной каторжник, однако он работает на себя, с очевидной разумной целью и свободно, т. е. он волен не работать, если пожелает. Совсем иное наблюдаем на каторге: арестанты, все без исключения, вынуждены работать без какой-либо собственной выгоды.
Однако некоторая польза в труде каторжников, конечно, есть, и именно это, по мысли Горянчикова, хоть и в малой части, поддерживает жизненные силы арестантов. Повествователь размышляет: «... если б захотели вполне раздавить, уничтожить человека, наказать его самым ужасным наказанием, так что самый страшный убийца содрогнулся бы от этого наказания и пугался его заранее, то стоило бы только придать работе характер совершенной, полнейшей бесполезности и бессмыслицы» [3. С. 20].
Этот отрывок со всей ясностью изображает сущность мучений, таких, какими они предстают в дантовском аду, и значимо то, что размышление повествователя, исходящее из реалий острожной жизни, затем оказывается близко описанию истинных адских мук. Мотив бесконечного бессмысленного труда, сопровождающегося физической болью известен еще из античных мифов, и его же использует Данте, описывая четвертый круг ада, где томились скупые и расточители, принужденные перетаскивать с места на место огромные тяжести.
Другой неизменной эмблемой острожного существования становятся кандалы и цепи, главное назначение которых - в первую очередь, ограничивать движения. Однако и мучения носивших кандалы приобретают скорее нравственный характер, чем физический, поскольку сами кандалы были устроены таким образом, что не помешали бы арестанту даже бежать из острога при желании, по словам Горянчикова, они были - «одно шельмование, стыд и тягость, физическая и нравственная» [3. С. 139].
Еще один важней опыт переживает повествователь в острожном госпитале: он видит тех, кто пережил серьезное телесное наказание шпицрутенами или розгами, их приносили в госпиталь. Горянчиков сообщает, что был глубоко потрясен увиденным, но при этом он и сам не мог объяснить свое волнение и интерес к опыту, который пережили наказанные арестанты. Он подробно расспрашивал их о том, на что похожа боль от битья палками, ему хотелось определенно узнать, как велика эта боль и с чем ее можно сравнить. Но арестанты все как один отвечали, что «жжет, как огнем палит», «жжет да и только». Другой арестант отвечал ему: «Больно <...> очень, а ощущение - жжет, как огнем; как будто жарится спина на самом сильном огне» [3. С. 154]. В этом сравнении очевидна мощнейшая традиционная символика, связанная с огнем. В христианской традиции огонь представляется амбивалентным символом, одновременно содержащим в себе благодатную и разрушительную силу: огонь глубоко связан с Божественным, что подтверждается видениями пророков и мистиков, в которых огонь выступает как один из аспектов Божества, часть зримого, доступного человеку образа. С другой стороны, огонь может быть карающим, мучительным, поглощающим все нечестивое. Однако очевидно, что источник огня в обоих случаях - один - Божественный, т.е. в действительности, с точки зрения христианства, огонь, как и сам Господь, всегда благой, даже если он призван уничтожить греховное. Итак, мы снова наблюдаем, что острог становится неким прообразом ада на земле: в нем через палящую, как огнем, боль, пытаются истребить преступное начало в человеке.