О том, что доверил Тургеневу Гончаров, мы можем знать с его слов. В «Необыкновенной истории» он признавался, что «ни с того, ни с сего вдруг <...> открыл ему не только весь план будущего своего романа („Обрыв“), но и пересказал все подробности, все готовые у меня на клочках программы сцены, детали, решительно все, все» [Гончаров 2000: 200]. Какие это были «подробности», щепетильно изложено в той же книге Гончарова, и они для писателя действительно были важны, потому что в деталях запечатлевалось целое - а именно то, что определил писатель в одном из своих доверительных писем к С. А. Никитенко от 28 июня (10 июля) i860 г. «.Не зернышко взял он у меня, а взял лучшие места, перлы», представил наиважнейшую тему романа - «всходы новой жизни на развалинах старой», причем, что принципиально: Тургенев «сыграл на своей лире» [Гончаров 1955: 344], т.е. иначе, не так, как предполагал он сам. А Гончаров предполагал разрешить эту тему в виде огромного здания, каким и виделся ему романный жанр (здесь также можно провести параллель с огромным зданием, со сложнейшей архитектоникой «Божественной комедии», отражающей представление Данте об устройстве Вселенной и человека). Ключевая тема романа - «всходы новой жизни на развалинах старой» - напрямую связана с дантовской идеей vita nova. Гончаров предполагал развернуть ее в узнаваемых реалиях, или «подробностях» - в «истории предков, местности сада, чертах моей старушки» [Гончаров 1955: 344] и, конечно, в главной сюжетной линии, посвященной пробуждению героя, погибшего, утратившего силы жить, благодаря спасительной силе любви и участию в его судьбе женщины.
Традиционный, казалось бы, любовный конфликт, обретал в замысле Гончарова все координаты такой истории, когда земная любовь транслирует те силы высшей любви, которыми движется мир - «солнце и звезды». Собственно, к этому выводу приходит Штольц в четвертой части романа «Обломов»: «Наблюдая сознательно и бессознательно отражение красоты на воображение, потом переход впечатления в чувство, его симптомы, игру, исход и глядя вокруг себя, подвигаясь в жизнь, он выработал себе убеждение, что любовь, с силою архимедова рычага, движет миром» [Гончаров 1998: 448]. Кстати, это одна из немногочисленных прямых реминисценций из Данте, которая встречается в текстах Гончарова.
Тема «трагического значения любви» давно интересовала Тургенева - как уже отмечалось, он особо выделял ее в том числе в «Фаусте» Гете, выступая в качестве критика. Затем в разнообразных вариациях она отражалась в его сочинениях 1840-х гг., но ближе всего к фаустовскому контексту она зазвучала в «Гамлете Щигровского уезда» и в «Дневнике лишнего человека», ну а затем, конечно, в романе «Рудин», если говорить о текстах, актуальных на момент близкого общения Гончарова и Тургенева. Гончаров, без сомнения, приоткрыл Тургеневу иные грани того, как любовь «продвигается в жизнь» и что она может быть сосредоточена не в одном моменте бытия, а организовывать жизнь человека в ее сложном течении. Это, конечно, вовсе не означает, что Тургенев без Гончарова как будто бы Данте не знал, вовсе нет. Как отмечает Т. Б. Трофимова, одна из первых разработчиков темы «Тургенев и Данте», имя Данте упоминается в первых строках поэмы «Филиппо Стродзи» (1847), «сразу задавая тему», поскольку «борьба главного героя против тирании семейства Медичи - основная тема поэмы» [Трофимова 2004: 170]. «Дан- товское „слово“» [Трофимова 2004: 171], справедливо полагает исследовательница, звучит в пьесе «Нахлебник» (1848), имеющей первоначальное название «Чужой хлеб», которое отсылает к дантовскому «Раю». Но это все отсылки к устойчивым формулам и образам, вне центральной темы - новой жизни. Она пунктиром и не как основная появляется у Тургенева лишь в повести «Фауст» (1856), к работе над которой писатель приступил в конце нюня - в начале июля 1856 г., т.е. непосредственно после литературных бесед с Гончаровым. Не только фаустовский, но и дантовский контексты этой повести сейчас справедливо выявляются в исследовательской литературе [см.: Беляева 2014; Трофимова 2004: 172-175], но все же дантовская линия в большей степени связана с историей Паоло и Франчески, с проблемой отречения, которая звучит и у Данте, а не только у Гете в «Фаусте» (разные оттенки в ее разрешении во многом и организуют конфликт в повести). Девять писем, в форме которых написан тургеневский «Фауст», также отчетливо отсылают к «числу Беатриче» и непосредственно к «Новой жизни» (1295) [Трофимова 2004: 173], которая предшествовала «Божественной комедии». Собственно в этом тексте Данте рассказывает о том, что происходило с ним в преддверии самого главного его дела - написания «Божественной комедии», поскольку если бы не благодатное преображение любовью, она бы не явилась на свет. Однако даже на родине Данте «Новая жизнь» была опубликована много позже «Божественной комедии», в 1576 г. В России «Новая жизнь» была переведена только в конце XIX в. А. П. Федоровым [Данте 1895], со значительными купюрами. В оригинале же она была доступна для заинтересованных читателей и в середине столетия. Об этой книге знали многие в тургеневском окружении, например, А. В. Дружинин, который даже планировал ее перевести в виде «психологического романа» с ярким и достоверным любовным сюжетом [Асоян 1990: 116] Планы А. В. Дружинина относятся к середине 1850-х гг.. Сюжет «Новой жизни» действительно может быть осмыслен в романной системе координат, так как в книге рассказывается история любви и идет речь фактически о частной жизни героев. Но индивидуальный путь, который проходит Данте, преображенный любовью, способен приобщить все человечество к этому новому состоянию. Этот импульс «Новой жизни» и «Божественной комедии» Данте был в полной мере осмыслен как основной нерв романа впервые только Гончаровым. Появится он и у Тургенева.
Мы можем с большой вероятностью предположить, что Тургенев, хорошо знавший Данте, цитировавший его, легко обращающийся к дантовским устойчивым формулам в своем творчестве и в переписке В письмах 1850-х гг. попадаются прямые цитации из Данте [См.: Трофимова 2004: 169]., впервые взглянул на Данте под таким углом, под которым смотрел на него Гончаров, который во многом был вдохновлен толкованием
С.П. Шевырева. Что тема «всходов новой жизни на развалинах старой», благодатное восстановление в любви и разрушение в себе «ветхого человека» и создание «нового» [Гончаров 2004: 553] может звучать романно, едва ли Тургенев мог оценить без влияния Гончарова. Собственно и «гончаровская школа» Тургенева, по нашему глубокому убеждению, состояла в том, что для него открылись границы романа, он в какой-то момент вышел из фаустовского круга. И онегинского отчасти тоже, поскольку воспринимал его Тургенев во многом в фаустовской системе координат (с ним же и творчески полемизировал в 1840-е гг.), хотя роман Пушкина равно объединяет в себе дантовскую и фаустовскую подосновы, что, вероятно, прояснилось для Тургенева в процессе его работы над «Дворянским гнездом», поскольку «пушкинское» там звучит уже по-новому, согласуясь с идеей новой жизни.
Гончаров был, вероятно, прав, когда считал, что роман «Дворянское гнездо» (1859) Тургенев писал вдохновленный их беседами - а иначе трудно объяснить такой резкий разворот в сторону Данте, который можно наблюдать в этом романе. От первых страниц до эпилога «Дворянское гнездо» пронизано Данте, причем именно так, как смотрел на Данте Гончаров: в логике преображения, или спасения мира и человека любовью, исключая иные дантовские темы, которые в том числе и у Тургенева встречались ранее.
Центральная сюжетная линия романа - линия Лаврецкого и Лизы Калитиной - выстроена так, что героиня оказывается по отношению к герою в функции Беатриче. Все начинается с первой встречи Лаврецкого с маленькой Лизой, которая происходит задолго до основных событий, описанных в романе: ей одиннадцать лет (Беатриче - девять), и она производит на Лаврецкого подобное же впечатление, что и маленькая Беатриче на Данте, о чем рассказывается в «Новой жизни» (заметим попутно, что у Гончарова такой ситуации нет ни в одном романе). Лаврецкий, несмотря на перипетии судьбы (он успел заблудиться в «темном лесу» жизни), не мог ее забыть. «Я помню вас хорошо, - признался он Лизе через восемь лет, - у вас уже тогда было такое лицо, которого не забываешь» [Тургенев 1981: 24]. Статус героини в романе Тургенева - особенный: Лиза и ребенком, и в свои девятнадцать лет удивительным образом воздействует на окружающих, рядом с ней люди становились лучше, как в описании Беатриче в «Новой жизни». Таково и воздействие гончаровской Ольги. Как и Обломов в «сфере Ольги», Лаврецкий преображался в сфере Лизы. Образ главной героини хотя и воспринимался ближайшими поколениями читателей Тургенева как образ «русской Гретхен» [Соловьев 1917: 503], что во многом тоже справедливо, архе- типически он, несомненно, восходил и к Беатриче, о чем свидетельствуют ангелоподобие тургеневской героини, смирение, будущее монашество, да и сама мирская жизнь, в которой она решительно отличается от всех. Земной путь дантовской Беатриче недолог, но ее действенное влияние на земную судьбу Данте невероятно велико. Таково и влияние Лизы на Лаврецкого, который находится в дантов- ском возрасте «половины жизни» - «Неужели, - думал Лаврецкий, - мне в тридцать пять лет нечего другого делать, как опять отдать свою душу в руки женщины?» [Тургенев 1981: 96] - и его действительно со «дна реки», т. е. со дна жизни спасает женщина.
Тургеневская Лиза интересна как образ еще и тем, что она как будто бы напоминает всех тургеневских героинь 1850-х гг., но читателя не оставляет ощущение, что Лиза чем-то принципиально от них отличается, что подметил Достоевский в своей Пушкинский речи. Гончаров видел в Лизе свою Веру, будущую героиню «Обрыва», в которой обрела плоть и кровь аллегория Женщины как спасительницы и путеводительницы, чему и посвящен последний гончаровский роман, заканчивающийся программой будущего, но так и не дописанного на бумаге (в отличие от жизни) романа Райского. Лаврецкий действительно в тридцать пять лет (знаковый возраст и для всех героев Гончарова, актуализирующий дантовскую ситуацию в его романах) «отдает себя в руки женщины» и воскресает к новой жизни. А неизбежные драматические и даже трагические события, которые выпадают на его долю - они неизбежны у любого современного (фаустовского) человека - приобретают иной смысл и уже не убивают его, как ранее, но ведут вверх, «по ступеням». Лиза Лаврецкого спасла. С нее начинается его новая жизнь. Их последняя встреча в отдаленном монастыре, которая описана опять с помощью «дантовского слова», в контексте фразы, хорошо знакомой и цитируемой Тургеневым в письмах - „guarda e passa“ («взглянул и дальше»). Она отсылает читателя к истории Паоло и Франчески, как и в случае с тургеневским «Фаустом», хотя семантически она сложнее. Но в любом случае закольцовывается «Дворянское гнездо» цитатой из «Божественной комедии». Новая жизнь в тургеневском романе - это не столько новые, молодые силы, которые читатель видит в обитателях кали- тинского дома в эпилоге, не собственно смена поколений, актуализирующая пушкинскую мысль о «племени младом и незнакомом», что приходит на смену старикам, но именно новая жизнь Федора Лаврецкого - современного человека, со всеми его фаустовскими по сути сомнениями, стремлениями и грехами.
Насколько плодотворной для «заклятого гетеанца» Тургенева была дантовская тема новой жизни, в современных «подробностях» увиденная впервые именно Гончаровым-ро- манистом в «ростках новой жизни на развалинах старой», можно судить по тому эффекту, который «Дворянское гнездо» произвело на современников. Сейчас мы вернее считываем в этом сочинении трагедию, между тем как они не видели в романе Тургенева выражения трагического закона жизни. Все критические высказывания и рецензии на роман, относящиеся к 1859 г., свидетельствуют о том, что он вызвал всеобщий интерес и в какой-то мере примирил общество, представителей противоположных взглядов, прежде всего славянофилов и западников. Интуитивно читатели видели в «Дворянском гнезде» утверждение жизни, что определенно выразил Ап. А. Григорьев в фундаментальной статье «И. С. Тургенев и его деятельность. По поводу романа „Дворянское гнездо“ (письма к графу Григорию Александровичу Куше- леву-Безбородко)», которая увидела свет в год выхода романа («Время», №4, 5, 6, 8). По мнению Ап. А. Григорьева, в новом романе Тургенева «сказалось» самое важное для читателя, что читателю очень нужно было услышать - сказалась «вся умственная жизнь послепуш- кинской эпохи», которая «завершается в поэтических задачах тургеневского типа победою жизни над теориями», поскольку новый мир Лаврецкого теперь устроен так, что ему «нельзя, да и незачем разделяться» [Григорьев 1915: 111]. А это совершенно новое личное, эмоциональное, социальное и историческое качество жизни. Герой Тургенева не столько примиряет в себе все противоречия, сколько их смиряет, доверившись душой и сердцем Лизе, ее очень простому пониманию жизни, что нужно прощать, чтобы тебя простили; быть христианином, потому что каждый человек должен умереть; любить - всех ввиду Бога и проч. Так личный опыт оказывается основой социальной практики героя, а из отдельных личных социальных практик устраивается сначала малое, а потом и большое пространство русского общежития. В романах Гончарова, и его понимании задач романного жанра мы можем наблюдать то же самое.
П. В. Анненков, откликнувшийся на роман Тургенева в августовском номере «Русского вестника» за 1859 г., т. е. фактически по прошествии полугода, приступая к разбору нового сочинения писателя, справедливо замечал, что ему «трудно сказать, <...> что более заслуживает внимания: само ли оно со всеми своими достоинствами, или необычайный успех, который встретил его во всех слоях нашего общества». Позже в своих воспоминаниях П. В. Анненков сделает акцент на скрытых в романе трагических интонациях, но его ранняя реакция на сочинение Тургенева была практически лишена подобных красок, а если они и были, то выражались не столь явственно. В любом случае критик предложил «серьезно подумать о причинах того единственного сочувствия и одобрения, того восторга и увлечения, которые вызваны были появлением „Дворянского гнезда“» и небезосновательно предложил свое объяснение этого успеха: «Роман был сигналом повсеместного примирения и образовал род какого-то литературного trиve de Dieu, где каждый позабыл на время свои любимые мнения, чтобы вместе с другими спокойно насладиться произведением и присоединить голос свой к общей и единодушной похвале» [Анненков 1859: 508]. В 1859 г. П. В. Анненков считал, находясь на общей волне, что «Дворянское гнездо» стал «пророчеством близкого обновленья» [Анненков 1859: 536]. И если раньше, как отмечает критик, «г. Тургенев был избранный и не- превосходимый летописец безвыходных положений» [Анненков 1859: 537. Курсив П. В. Анненкова. - И. Б.] - т.е. в фокусе его внимания были ситуации, высказывающие «трагическое значение» жизни, любви и даже искусства, как об этом говорил тургеневский Рудин, - то с созданием «Дворянского гнезда» у него начинается новая эпоха. «Наступила, - пишет П. В. Анненков, - пора преобразования» [Анненков 1859: 538]. Эта пора есть начало нового этапа как собственно в творчестве Тургенева, так и в русском обществе, поскольку начался процесс «тяжелого создания идеалов жизни на развалинах других идеалов, данных историей» [Анненков 1859: 536].
Однако после «Дворянского гнезда» дан- товско-гончаровский вектор новой жизни столь явственно в своих романах Тургенев больше разрабатывать не будет. Уже в «Накануне», а затем и в «Отцах и детях» он с усиленным вниманием обратится к гетевской теме Елены, к мотивно-образному комплексу второй части «Фауста» и во многом отойдет от дан- товских интонаций, вернувшись к своим прежним решениям [см.: Беляева 2018]. Несмотря на то, что роману «Накануне» Гончаров тоже откажет в оригинальности, на самом деле Тургенев скорее учел при его окончательной обработке неудачный опыт «Дворянского гнезда» (неудачный, потому что имел все шансы на то, чтобы его обвинили в плагиате, что впоследствии и произошло), в котором действительно ощутима «школа» Гончарова.
«Фаустовские контексты» как в романе «Накануне», так и в «Отцах и детях» доминируют и определенно свидетельствуют о нежелании Тургенева далее осваивать дантовскую модель сюжета спасения. Нельзя исключать, что это было обусловлено объективными причинами и связано с характером творческой индивидуальности Тургенева, которому ближе был Гете с его идеей спасения всех, даже грешников «за дверью гроба», как и происходит, например, с Базаровым, но нельзя игнорировать и субъективный фактор, ту конфликтную ситуацию, что возникла у него с Гончаровым из-за «Дворянского гнезда».
Самый счастливый роман в творческой биографии Тургенева - «Дворянское гнездо» - стал художественным сочинением, предлагавшим внятную стратегию социальной практики в России конца 1850-х гг., поэтому и был так восторженно встречен читателями и критикой. В романе был представлен план новой жизни и даны прямые социальные перспективы в его реализации: «пахать землю и как можно лучше ее пахать», но ни в коем случае не от отчаяния, а благодаря и ввиду той любви, «которая не перестает»: «Всё минется, - сказал апостол, - одна любовь останется» [Тургенев 1980: 348]. Схожий по общественному звучанию, но иной «узор» новой жизни рисовал в своих размышлениях Обломов - эти размышления казались сонными, но на самом деле были выражением «волканической работы» ума и сердца [Гончаров 1998: 67]. Они также должны были стать частью его жизненной практики. Но если сам герой свой «узор» не воплотил в жизнь, то решительно повлиял на жизненную траекторию Ольги и Андрея Штольца, какой читатель ее видит в четвертой части романа. Тот роман (роман как жанр), который видел в своем творчеством воображении Гончаров, в котором должны были определиться «трудные пути жизни» и должно было состояться пробуждение человека - сегодня и сейчас, - гончаровский роман предлагал определенную социальную программу, которую каждый человек должен был совершать лично: переживать историю «трудной и нескончаемой работы над собой, над своей собственной статуей, над идеалом человека» [Гончаров 2004: 553, 554], причем тоже ввиду любви.
Вышедшие в один год и почти в одни и те же месяцы в печати «Дворянское гнездо» и «Обломов» навсегда уравняли писателей в плане «смелости изобретения», между тем как автор «Дворянского гнезда» выступал здесь во многом как ученик, сыграв «дантов- ский сюжет» «на своей лире», в своей емкой повествовательной манере разрешив грандиозную задачу, которую так бережно выстраивал в большое архитектурное сооружение своего грандиозного романа Гончаров. Понять последнего, его возмущение и обиды поэтому можно. Но далее в «школе» Гончарова Тургенев работать не стал, он вернулся в свое идейно-художественное поле, к своим сюжетным моделям и героям, поэтому совпадения с программой «Обрыва», обнаруженные Гончаровым в «Накануне», лишь кажущиеся, они не выходят за пределы, как верно было подмечено еще «третейским судом» критиков П. В. Анненкова, А. В. Дружинина и С. С. Ду- дышкина, типологических и историко-культурных параллелей. Тургенев, вероятно, интуитивно, своим романным чутьем увидел те возможности, которые открывает дантовская тема новой жизни в романе, но он лишь единожды сыграл на этом поле. Словом, в конфликте двух писателей, как это не странно прозвучит, без вины виноват третий - автор «Божественной комедии».