насколько мне удалось заметить, у нормальных детей начинается на шестом году жизни и заканчивается на восьмом или девятом. А у трехлетних и четырехлетних детей такой привычки нет и в зародыше.
Логика этих рационалистов всегда беспощадна. Их правила не знают исключений. Всякая словесная вольность кажется им своеволием.
Скажешь, например, в разговоре: - Я этому до смерти рад.
И услышишь укоризненный вопрос: - Почему же ты не умираешь?
Ребенок и здесь, как всегда, стоит на страже правильности и чистоты русской речи, требуя, чтобы она соответствовала подлинным фактам реальной действительности (в той мере, в какой эта действительность доступна ему).
Бабушка сказала при внучке: - А дождь так и жарит с утра.
Внучка, четырехлетняя Таня, тотчас же стала внушать ей учительным голосом:
- Дождь не жарит, а просто падает с неба. А ты жаришь котлету мне.
Дети вообще буквалисты. Каждое слово имеет для них лишь один-
единственный, прямой и отчетливый смысл - и не только слово, но порою целая фраза, и, когда, например, отец говорит угрожающе: "Покричи у меня еще!" - сын принимает эту угрозу за просьбу и добросовестно усиливает крик.
- Черт знает что творится у нас в магазине, - сказала продавщица,
вернувшись с работы.
- Что же там творится? - спросил я.
Ее сын, лет пяти, ответил наставительно:
- Вам же сказали, что черт знает, а мама разве черт? Она не знает.
Отец как-то сказал, что шоколадную плитку нужно отложить на черный день, когда не будет другого сладкого. Трехлетняя дочка решила,
что день будет черного цвета, и очень долго и нетерпеливо ждала, когда же придет этот день.
Четырехлетняя Светлана спросила у матери, скоро ли наступит лето.
-Скоро. Ты и оглянуться не успеешь. Светлана стала как-то странно вертеться.
-Я оглядываюсь, оглядываюсь, а лета все нету. ПРОТИВ МЕТАФОР
Тут все дело в том, что мы, взрослые, если можно так выразиться,
мыслим словами, словесными формулами, а маленькие дети - вещами, предметами предметного мира. Их мысль на первых порах связана только с конкретными образами. Потому-то они так горячо возражают против наших аллегорий и метафор.
Спрашивает, например, одна женщина у своей Наташи, четырех с половиною лет:
-Не скажешь ли ты мне, как понять, когда говорят, что один человек хочет другого в ложке воды утопить?
-Что ты? В какой ложке?! Что это? Скажи еще раз.
Мать повторяет.
- Это не может быть! - возражает Наташа. - Никогда не может быть!
Итут же демонстрирует всю фактическую невозможность такого поступка: схватывает ложку и быстро кладет ее на пол.
- Смотри, вот я! Становится на ложку.
- Ну, топи меня. Человек не поместится... весь сверху будет... Ну вот, смотри... нога больше ложки...
Ивыражает презрение к подобным оборотам "взрослой" речи, искажающим реальную действительность:
- Но хочу я про это... Глупости какие-то...*
______________
* Н.П.Антонов, Развитие мышления и языка ребенка в дошкольном возрасте, "Советская педагогика", 1953, № 2, стр. 60 и 63.
"Пришел Иван домой, а лягушка и спрашивает: "Что это ты голову повесил?"
Игорь так и представил себе, что снял Иван голову и повесил на гвоздик.
Иные дети, наделенные юмором, нередко притворяются для шутки, что
не могут понять те или иные идиомы нашей речи, дабы принудить нас к более строгому соблюдению правил, которые мы сами дали им.
Пожалуешься, например, при ребенке: - У меня сегодня ужасно трещит голова!
А ребенок насмешливо спросит: - Почему же не слышно треска?
И тем подчеркнет свое отрицательное отношение к странной (для него) манере взрослых выражать свои мысли метафорами, столь далекими от подлинных реальностей жизни.
Дети-юмористы часто придираются даже к понятным словам, чтобы поставить нам в вину их "неточность".
Мать зовет свою трехлетнюю Киру к себе под одеяло "поласкаться" и
слышит иронический вопрос:
- Разве мама полоскательная чашка?
Мать говорит дочери после долгой разлуки:
-Как ты похудела, Надюша. Один нос остался.
-А разве, мама, раньше у меня два носа было? - иронически возражает четырехлетняя дочь.
Сердитый отец говорит четырехлетнему сыну: - Чтобы этого у меня и в заводе не было!
Сын отвечает рассудительным голосом: - Но ведь здесь не завод, а квартира.
Услышав, что женщина упала в обморок, ребенок саркастически спрашивает:
- А кто ее оттудова вынул?
Играя с Жоржем оловянными солдатиками, я сказал про одного из них,
что он будет стоять на часах. Жорж схватил солдатика и со смехом помчался туда, где висели стенные часы, хотя ему было отлично известно,
что такое "стоять на часах".
Впрочем, такая полемика с нашей "взрослой" речью не всегда производится в шутку. Я знаю пятилетнюю девочку, которая краснеет от гнева, когда при ней говорят о баранках.
- Почему ты называешь их баранками? Они не из барана, а из булки.
Требуя от взрослых точной и недвусмысленной речи, ребенок иногда ополчается на те привычные формулы вежливости, которыми мы пользуемся автоматически, не вникая в их подлинный смысл.
Дядя дал Леше и Бобе по бублику.
Леша. Спасибо.
Дядя. Не стоит.
Боба молчит и не выражает никакой благодарности.
Леша. Боба, что же ты не скажешь спасибо?
Боба. Да ведь дядя сказал: не стоит.
Чаще всего эта детская критика вызвана искренним непониманием нашего отношения к слову.
Ребенок, которого мы сами приучили к тому, что в каждом корне данного слова есть отчетливый смысл, не может простить нам
"бессмыслиц", которые мы вводим в нашу речь.
Когда он слышит слово "близорукий", он спрашивает, при чем же тут руки, и доказывает, что нужно говорить близоглазый.
-И почему кормилица? Надо поилица. Ведь не котлетами же будет она нашего Зёзьку кормить!
-И почему перчатки? Надо пальчатки.
-Мама, вот ты говоришь, что сосульки нельзя сосать. Зачем же их назвали сосульками?
Иногда ребенок протестует не против смысла, а против фонетики данного слова. Писатель Н.Прянишников сообщает мне из Уральска про тамошнюю четырехлетнюю девочку, которая с возмущением узнала, что имя нарисованного в книжке человека - Шекспир. Она даже отказалась повторить это имя:
- Так дядей не зовут, а только службу!
Должно быть, слово Шекспир прозвучало для нее как Сельмаш,
Мосгаз, Детгиз и т.д.
Замечательно, что даже малыши, еще не умеющие связно излагать свои мысли, и те заявляют протест против сбивчивости и неясности наших речей.
Говорю Вове (пятнадцати с половиной месяцев):
- Вот наденем носочки и пойдем гулять.
Он не дает мне надеть их и, протягивая к ним руки, повторяет: "Носоки, носоки". Я не понимаю, в чем дело, и думаю, что он не хочет одеваться. Но он хватает у меня носки, прикладывает их к носу, громко смеется и опять повторяет: "Носоки, носоки", указывая этим, что, по его убеждению, носочками не могут называться предметы, которые не имеют касательства к носу. Он так мал, что даже не может выразить эту мысль при помощи слов, но мимика его не оставляет сомнений, что он считает глубоко неправильным то несоответствие между названием и вещью,
которое в данном случае допущено нами. Таким образом, еще почти бессловесный, он уже выступает с полемикой против нашего отношения к слову.
Конечно, подражательные рефлексы ребенка чрезвычайно сильны, но ребенок не был бы человеческим детенышем, если бы в свое подражание не вносил критики, оценки, контроля. Только этот неослабный контроль над нашей установленной речью дает ребенку возможность творчески усвоить ее.
Когда эти мои наблюдения над аналитическим подходом ребенка к словам впервые появились в печати, против них безапелляционно восстали педологи. Поэтому я с таким радостным чувством прочитал у одного из самых зорких и тонких экспериментаторов, покойного Н.X.Швачкина, что уже с двух лет "ребенок начинает высказывать свое отношение к речи окружающих, замечая ее особенности, и даже критиковать речь своих товарищей"*.
______________
* Н.X.Швачкин, Психологический анализ ранних суждений ребенка.
Вопросы психологии речи и мышления, "Известия Академии педагогических наук", М. 1954, вып. 54, стр. 127.
Приятно сознавать, что твои мысли, высказанные лет тридцать назад,
вполне подтверждаются авторитетом науки.
"Активное отношение ребенка к речи окружающих, - говорит ученый,
выражается и в том, что он начинает уточнять их речь, внося в нее коррективы"*.