В данной статье предпринят анализ писем Юозапаса Сильвестраса Довидайтиса, литовского священника, высланного в Сибирь в числе многих других поляков и литовцев, так или иначе причастных к событиям 1863 г. После восстания в Литве и Польше подверглось репрессиям значительное число католического духовенства. Активно участвовавшие в восстании священники были осуждены на смертную казнь или каторгу, другие были сосланы в Сибирь и иные отдаленные губернии в административном порядке. Последние имели возможность переписки с родными и близкими, и, к счастью, часть этого эпистолярного наследия сохранилась [9-13]. В Литве наиболее значимым собранием таких писем является хранящаяся в
Вильнюсском университете сибирская корреспонденция Юозапаса Сильвестраса Довидайтиса (1825-1882).
Внимание к эпистолярному наследию именно Ю.С. Довидайтиса объясняется, помимо прочего, тем, что именно письма из ссылки заслужили высокую оценку литовского писателя, драматурга, публициста Йозаса Тумаса-Вайжгантаса, подготовившего издание сочинений Довидайтиса в пяти частях. Й. Тумас так охарактеризовал его творчество: «К какому разряду следует отнести нашего писателя-юбиляра? При беглом прочтении первой и четвертой частей «Шавленского дедушки» складывается впечатление, что автор вряд ли превзойдет писателей, для изложения предметов веры или морали использующих образ как бы живого человека, который, однако, живым не является, а только донимает приевшимися проповедями: таковы господин Йонас из Свислочи, Палангский Юзис, Дзидорюс Пахарь ... Чисто деревенская христианская идеология; автор словно бы ни на ступеньку не возвышается над селянами по уму и запросам. Читая вторую и третью части, начинаешь раз за разом примечать вещи, которые заставляют пересмотреть первые впечатления. Начинаешь сомневаться, так ли по-деревенски наивен автор или лишь прикидывается простаком, таким образом лишь проявляя немалое писательское дарование. Особенно начинаешь верить в это, читая пятую часть письма из ссылки» [14. Р. 241].
Весьма вероятно, что своим особым качеством письма Довидайтиса обязаны не только безусловным литературным способностям автора и неординарному социально-историческому контексту их написания, но и проявившейся в них глубинной связности двух модусов человеческого опыта опыта пространства и опыта времени в конкретной форме проявления этой связности: хронотопе ссылки.
Теоретическая задача, поставленная нами в этой статье, установление коррелятивной связи между модусом субъективного переживания внешней пространственной определенности и внутренней временной установкой. Событие ссылки как пороговое событие по преимуществу рассматривается нами c точки зрения корреляции опыта пространства и опыта времени в пределах соответствующего хронотопа.
Как уже отмечалось, двухчастная композиция концепта хронотоп предполагает как учет особого качества каждого из компонентов пространства и времени, так и особого качества взаимосвязей между ними. Мы рассмотрим интересующую нас проблему именно в таком порядке: специфику пространства как формы опыта, специфику времени как формы опыта и специфику взаимосвязи между этими двумя формами.
Характеристика пространства в нашем случае, т.е. в случае анализа писем из ссылки, видимо, особой трудности не представляет. Имея в виду теоретическую и терминологическую преемственность, мы обозначим это пространство как чужое. Вот, например, весьма показательный, можно сказать программный во многих отношениях, отрывок из письма Довидайтиса двоюродному брату которому и адресовано подавляющее большинство его писем: «Желая сколько можно более сэкономить времени, три ночи провел в лугах; лежал на душистом сене за семь верст от города, в широкой степи, на открытом воздухе, где мерцало небо, полное звезд, светил серебряный месяц, и думал о других временах, когда так же вот доводилось лежать на открытом воздухе, только не под тем самым небом, а под родным. Тогда мне в голову не приходило, что придется оказаться в сибирских степях... Так к чему мечтать, лучше уснуть в объятиях Иисуса и Марии. Как жаль, что не имею ни крупицы поэтического дара. Другой на моем месте наверняка много бы перечувствовал, а еще больше написал бы, а моему воображению подвластна лишь неотесанная проза. Прекраснейшая природа Сибири, скажем, такого, как А. вдохновила бы начертать возвышенные образы, где бы и родной край нашел себе место» [9. Р. 142].
В этом отрывке непосредственно выражено специфическое состояние сознания автора, которое мы склонны соотносить именно с резкими подвижками в пространственно-временной конфигурации, вызванными ссылкой. Огромное пространство, отделяющее ссыльного священника от родных мест жительства и служения, словно бы взывает к переосмыслению, казалось бы, чисто географической перспективы. Указание на конкретное местоположение семь верст от города сменяется «Сибирским небом», а затем «небом Азии». Автор как бы нащупывает такую позицию повествования, по отношению к которой равноудалены и литовские пенаты, и сибирские погосты: «Мое воображение куриного, не орлиного полета; поэтому добился лишь такого результата: гуляя в горах Алтая, могу озирать бескрайние степные просторы, воображение показывает мне всю Европу как узкую полоску, так густо заселенную, что люди или стрелами, или мечами и огнестрельным оружием сражаются за каждый свободный кусочек, выталкивая оттуда друг друга. Моя отчизна словно край выкошенного луга, а Шауляй, Каунас, Варняй как стоги сена, разбросанные там и сям по этому лугу. Каждый скажет, что это сравнение отдает прозой Ф. Но что поделаешь, ничего не поделаешь. Зато тем вольнее могу мысленно с вами беседовать, ведь в моей памяти все вы рядышком, как сено в стогу» [8. S. 35].
Обретение искомой «точки отсчета» происходит в пределах этого же фрагмента: «А вот лежу под небом Азии, под которым много веков тому отдыхал патриарх Иаков, преследуемый своим братом. Он, патриарх избранного народа, был удостоен неземного видения; я же, малая пылинка, не могу надеяться на такую милость, которая бы осветила мою печальную судьбу» [Ibidem].
Воображаемое одоление чужого пространства вдруг разрешается, как видим, в сравнении автором себя с библейским Иаковом, сравнении, не возвеличивающем, а, напротив, уничижительном: «...я же ничтожная пылинка.». Изменение пространственной конфигурации приводит к изменению и, если можно так выразиться, конфигурации времени. Ведь «дистанция» между Иаковом и автором, при всем том, что к этому сравнению автора подвела географическая медитация, не может быть описана в терминах пространства, но только времени. В то же время ясно, что речь не идет об историческом времени, отделяющем библейскую эпоху от середины девятнадцатого века. Эта временная дистанция требует иного подхода: «В литературно-художественном хронотопе имеет место слияние пространственных и временных примет в осмысленном и конкретном целом. Время здесь сгущается, уплотняется, становится художественно-зримым; пространство же интенсифицируется, втягивается в движение времени, сюжета, истории. Приметы времени раскрываются в пространстве, и пространство осмысливается и измеряется временем. Этим пересечением рядов и слиянием примет характеризуется художественный хронотоп» [1. С. 235].
Рассмотренный нами отрывок замечателен убедительностью хронотопической корреляции. Автор исходит из опыта одиночества, оторванности от привычных контекстов социального взаимодействия, прибегая к чисто пространственным характеристикам. Такая оторванность результат совокупного воздействия внешних факторов, в концентрированном виде описываемого как принудительная локализация (мы прибегаем к такой, несколько усложненной терминологии исключительно в методологических целях, имея в виду последующую систематизацию наблюдений на соответствующем теоретическом уровне). Принудительная локализация едва ли не неизбежным образом вызывает реакцию воображаемой делокализации попытки занять позицию внеположности по отношению ко всему пространству как таковому. Как ни странно, именно принудительная локализация переформатирует опыт пространства таким образом, что главная его составляющая опыт дистанции, расстояния получает положительную, а не отрицательную интерпретацию: «Так вот, на реках вавилонских словно, сидим на берегу Томи, поем вместе наши песни, коронку, псалмы, или вместе произносим жемайтийские молитвы, вспоминая родной край, одним словом, живем, как в раю» [9. Р. 136]. Или: «Закончив работу, вздохнул с облегчением; однако вижу, что если приходится кормить себя телесным трудом, то и не будет большой беды. Да и где та беда? Ведь если здесь, за шестьсот верст от отчизны ее еще не нашел, может, ее и нет в подсолнечной» [Ibid. P. 139].
Но что особенно важно для нашей темы, так это ясная связь между рефлексией по поводу чуждого / чужого / враждебного пространства и размышлениями о собственном положении / предназначении в этом мире. Эту связь, по нашему мнению, нельзя исчерпывающе объяснить спецификой социального статуса автора, его, так сказать, профессиональной предрасположенностью к обобщениям, моралистической медитации и пр. Преодоление внешней дистанции путем «выхода» в позицию внеположности имеет обратную сторону: формирование дистанции внутренней, производной по отношению к изменившейся под влиянием новой пространственной конфигурации временной перспективе. Суть этого изменения, представляющего для нас главный интерес, состоит в следующем.
Если опыт пространства, как отмечено выше, это прежде всего опыт расстояния, то опыт времени это опыт отсрочки. Коренное изменение временного модуса в пределах хронотопа ссылки состоит в упразднении отсрочки как глубинной доминанты самосознания. В нашем конкретном случае это событие можно сформулировать в целях большей ясности как упразднение отсрочки Суда. Рассмотрим несколько последствий этого упразднения.
Ближайшими свидетельствами того, что с человеком происходят некие объективные перемены, не имеющие источником собственные намерения человека, могут служить его собственные указания на странность, необычность происходящего. В письмах Довидайтиса мы несколько раз встречаем такие признания, сделанные прямо или косвенно: «Странное свойство Писания, кажется, написано исключительно для заключенных и изгнанников. Это уникальное место, кажется, облегчает концепцию детей из многих мест, не столько о свободе понимания. Ребенок здесь в семь лет хорошо понимает, в каком месте Юзеф находился в изгнании, а именно в тюрьме, где он, как вы можете видеть, староста, проходил мимо камер, проверял, все ли они (с нами). История Товии представляет собой образец настоящего изгнания, энтузиаста любовника. И Даниил и три мальчика, какие благородные образцы упорства в вере святого среди чужой земли» [8. С. 46].
«Упорство в вере среди чужой земли», пожалуй, концентрированное выражение психологической «плоскости» исследуемого нами хронотопа. Очевидно, что под чужой землей здесь понимается не место, где за веру преследуют, где исповедующие ее подвергаются гонениям со стороны иноверцев и т.п. «Упорство в вере» здесь символизирует упразднение отсрочки Суда. Такой опыт времени можно назвать эсхатологическим. То, что Святое Писание само попадает в перспективу рефлексии автора, прямо говорит о том очень важном для нас обстоятельстве, что источник новых и иногда «странных» наблюдений автора следует искать не в важнейших для него книгах, что приходит на ум при первом чтении писем, но, по преимуществу, в новом хронотопическом опыте как личного пребывания в ссылке, так и общения с надолго оторванной от родной почвы паствой.
В письмах Довидайтиса не раз встречаются строки, свидетельствующие об интенсивной взыскательности по отношению к сотоварищам по ссылке, притом различных конфессий: «Трудно по лицу определить, кто какой веры; редко когда уловишь что-то значимое. Бесконечное различие обнаруживается, когда касается их благодать: католик тает от сострадания, а лицо его светится радостью; православный послушает и вскоре начинает дремать; лютеранин и иудей только глубже прячутся в себя; старовер надевает ледяную броню; все страдают, подавленные фатальной неизбежностью; однако только католикам, изредка православным удается достичь христианского смирения» [9. Р. 151].
Такая «зоркость», видящая различия между верующими, но верующими по-разному, вряд ли стала результатом спонтанной рефлексии. Понятная слабость ксендза к католикам не объясняет до конца само появление у него потребности и способности различать оттенки веры. Источник этой способности и потребности, этой установки тот же, условно говоря, дефицит времени, который вытесняет из сознания автора установку на ещене-завершенность, так сказать, неготовость человека, на возможность благотворного изменения. В «чужом пространстве» на это нет времени.
Еще более взыскателен автор писем и по отношению к соплеменникам, вовсе теряющим веру: «Совесть упрекает меня, когда я иронически отзываюсь о нашем дворянстве. Сердечно о том сожалею и обещаю исправиться. Не думайте, что я сопереживаю судьбе этих людей. Мой Д. тоже дворянин, и потому люблю и его, и его семью, как настоящий брат. Но с болью сердечной смотрю на наше дворянство (шляхту), как они едва не совершенно испортились и в своей гордыне не признают своей испорченности. Видя их охлаждение к Богу и вере, никто не узнает в них их праотцов, известных своей богобоязненностью и привязанностью к Церкви. Летом в Томске сохнул, как говорит вдохновенный певец, глядя, как постоянно попираются права Бога. Ссоры, свары, небрежение христианскими обязанностями, распущенность во всем вот содержание жизни нашего общества» [9. Р. 140].
В письмах Довидайтиса нет ни слова о восстании, о причинах, приведших людей в ссылку. Можно уверенно сказать, что дело не только в цензуре. «В чужой земле» становится видной и значимой для пастыря тоже, вероятно, «бесконечное» различие между гражданской добродетелью, любовью к Родине, свободе и «упорством в вере», не актуальное «дома», в среде доверия и отсрочки. С точки зрения Довидайтиса, наиболее значимые рубежи, определяющие устойчивость / неустойчивость каждой конкретной индивидуальности, это рубежи «между» вероисповеданиями и рубеж «между» твердостью в вере и приверженностью гражданским и даже шире общечеловеческим добродетелям. В то же время письма священника дают все основания предположить, что для самого автора само существование этих рубежей, их актуальность очевидны или, по крайней мере, особо заметны и значимы в специфической пространственновременной конфигурации хронотопе ссылки, если использовать наш главный концепт в этой статье.