Размещено на http: //www. allbest. ru/
Чужое пространство и эсхатологическое время в хронотопе ссылки (на примере писем Юозапаса Сильвестраса Довидайтиса)
В. Просцевичус, В. Билотас
Аннотация
На примерах из писем Ю.С. Довидайтиса введено и описано понятие о хронотопе ссылки как специфической временно-пространственной ментальной конфигурации, формирование которой обусловлено конкретными социально-биографическими обстоятельствами. Хронотоп ссылки проявляется в текстах писем как коррелятивное взаимодействие модуса чужого пространства и модуса эсхатологического времени. Рассмотрены эффекты объективного воздействия хронотопа на композциционно-образную структуру текстов писем.
Ключевые слова: хронотоп, письмо, ссылка, чужое пространство, эсхатологическое время.
Annotatіon
Alien Space and Eschatological Time in the Chronotope of Exile (On the Example of Juozapas Silvestras Dovydaitis' Letters)
Vladyslav Prostsevichus, Vytautas Magnus University (Kaunas, Lithuania).
Viktor Bilotas, Vytautas Magnus University (Kaunas, Lithuania), Tomsk State University
(Tomsk, Russian Federation).
Keywords: chronotope, alien space, eschatological time, epistolary, exile.
The article presents the experience of adapting the concept of a chronotope in a specific sociocultural context. The relevance of the study is due to the need to develop methods for analyzing utilitarian and quasi-utilitarian verbal practices, taking into account the specific spatio-temporal circumstances of their implementation. The study material is letters from Juozapas Silvestras Dovydaitis, a Lithuanian priest who spent several years in Siberian exile. The explicit model of the chronotope determines the choice of the material--the chronotope of exile, as defined by the authors of the article, which also determines the acceptable level of the results obtained. The subject-matter of the study is the chronotope as a sociocultural phenomenon. The chronotope in the article is presented as an event of the interaction of valuebased, spatial and temporal attitudes of the author's consciousness in the process of creating an epistolary text. The features of the subject-matter determined the correlative method of the research. The authors proceed from the fact that the external change in the spatial configuration--the exile--leads to the transformation of the value-based experience of space. The value-based experience of distinguishing space between the author's space and the alien's one is overcome by the imaginary achievement of a point of view equally equidistant with respect to the distinguished spaces. In Dovydaitis's letters, this overcoming is carried out in lyrical digressions devoted to understanding his own changed position and perspectives. The imagined overcoming of the psychological inertia of distinguishing space between the author's own and that of an alien correlates with overcoming the psychological inertia of time delay, which leads to the formation of an eschatological perception of time. The productivity of two global chronotope projects has been outlined: (1) the ecumenical chronotope, which implies the abolition of the temporal hierarchy, and, accordingly, (2) the imperial chronotope, which implies the abolition of the spatial hierarchy, which dominates in the context of the secular “geographical imagination”. The experience of the eschatological mode of time affects Dovydaitis's ethical reflection. This is manifested in his reflection on communication with fellowexiles, based on a comparison of life in exile with episodes of the life of famous characters of Holy Scripture. Thus, the chronotope of exile is formed as a correlative interdependence of alien space and eschatological time: specific value-based attitudes of consciousness. In the opinion of the authors of the article, the significance of this work for further research lies in expanding the repertoire of parameters of possible chronotopes in the sociocultural interpretation of this concept.
Основная часть
Научная перспектива, в пределах которой пространство и время оказались сопряженными не только в философско-психологическом смысле, но и объективно-физически, почти сразу привлекла внимание гуманитариев, т.е. сразу и надолго вошла в понятийный инструментарий наук о человеке не только как о биологическом существе, но и как о субъекте онтологической активности. В одной из работ, оказавшей огромное влияние на развитие науки о литературе, М.М. Бахтин адаптировал понятие о хронотопе в литературоведческий тезаурус: «Процесс освоения в литературе реального исторического времени и пространства и реального исторического человека, раскрывающегося в них, протекал осложненно и прерывисто. Осваивались отдельные стороны времени и пространства, доступные на данной исторической стадии развития человечества, вырабатывались и соответствующие жанровые методы отражения и художественной обработки освоенных сторон реальности» [1. C. 234].
Важнейшим аспектом начавшихся исследований должно было стать не взаимодополнение описаний конкретных форм времени и пространства, вне зависимости от того, как трактуется их природа: субъективно-психологически или объективно-формально, а описание взаимозависимости, корреляции между этими модусами интерпретации человеческой действительности: «Существенную взаимосвязь временных и пространственных отношений, художественно освоенных в литературе, мы будем называть хронотопом (что значит в дословном переводе «времяпространство»). Термин этот употребляется в математическом естествознании и был введен и обоснован на почве теории относительности (Эйнштейна). Для нас не важен тот специальный смысл, который он имеет в теории относительности, мы перенесем его сюда в литературоведение почти как метафору (почти, но не совсем); нам важно выражение в нем неразрывности пространства и времени (время как четвертое измерение пространства)» [1. C. 234].
Последующее применение этого инструмента в литературоведении оказалось более чем продуктивным: хронотоп фигурирует в сотнях названий статей и книг на многих языках мира. Что же касается «других сфер культуры», то говорить об особой востребованности понятия о хронотопе пока не приходится: «Философская линия рассмотрения социального бытия сквозь «призму» времени получила в ХХ столетии серьезное развитие (А. Бергсон, М. Хайдеггер, Э. Левинас, М. Мерло-Понти, П. Бурдье), но в концепцию социального хронотопа она не оформилась. Философы не ставили, как правило, задач, сопрягающих общие идеи с представлениями о реализации времени-пространства в определенных типах общества, во взаимодействиях людей и, собственно, в конкретных социально-научных исследованиях» [2. С. 110] (см. также обзор проблематики в [3]) .
Освоение концепта «хронотоп» в философской и, главным образом, филологической литературе довольно редко, насколько можно судить, сопровождалось сколько-нибудь значимым развитием инициативы
М. М. Бахтина, чему не противоречит изобилие работ под названиями, так или иначе включающими соответствующий термин. Дело в том, что, по справедливому замечанию Н.Э. Фаликовой, «...в последние годы термин «хронотоп» настолько широко распространился, что порой употребляется в самом неожиданном контексте. Смысл категории постепенно размывается, а некорректное использование термина создает новые трудности для исследователей» [4. C. 56]. В этой же статье содержится однозначное описание причины такого «размывания»: «Суть хронотопа в существенной взаимосвязи временных и пространственных отношений. Если при анализе взаимосвязь не учитывается, то употребление термина «хронотоп» теряет всякое значение» [Там же. C. 55-56].
Необходимо отметить, что в трудах самого Бахтина внимание к взаимосвязи времени и пространства как атрибутивных форм опыта, в том числе и эстетического, иногда уступает по интенсивности интересу к конкретно-изобразительным манифестациям времени и пространства: в
«Формах времени и хронотопа в романе» уже само название статьи подчеркивает приоритет времени. Основную направленность своего метода на категорию времени оговаривал и сам исследователь: «... ведущим началом в хронотопе является время» [1. C. 12]. Как замечает современный исследователь: «Бахтинская теория хронотопа, при всей ее глубине и непреходящей актуальности, развивает и доводит до совершенства то понимание художественного пространства, при котором оно мыслится не как воображаемое, а как отражаемое как результат претворения естественного мира в формы того или иного жанра» [5].
В то же время, давая первичные определения хронотопа, М. Бахтин указывает на приоритет пространства, «пространственных значений» как субстрата внутренней формы слова: «Существенно хронотопичен язык как сокровищница образов. Хронотопична внутренняя форма слова, то есть тот опосредствующий признак, с помощью которого первоначальные пространственные значения переносятся на временные отношения (в самом широком смысле) (курсив наш. В.Б., В.П.) [1. C. 283]. Однако и в дальнейшем изложении М. Бахтина, и тем более в работах его последователей, использующих это понятие в различных контекстах, первичность пространственных значений нивелируется иногда в пользу детальной классификации временных иерархий, на фоне которых композиционно востребованные «образы» пространства оказываются едва ли не внешней номенклатурой: «порог», «особняк», «прихожая»; а пределами рассмотрения фактически оказывается с необходимостью, казалось бы, подразумеваемая процедура трансформации «места действия» в топос как равномощный хроносу модус формирования эстетически значимого высказывания. чужой эсхатологический хронотоп довидайтис
Превалирование хроноса над топосом в анализе М. Бахтина можно понять, как нам представляется, исходя из двух обстоятельств. Прежде всего, следует иметь в виду кантианское основание методологии ученого, соответственно, установку на осмысление времени и пространства как форм опыта, т. е. не как абстракций от суммы наблюдений над «реальной жизнью», а как фундаментальных оснований формирования этой реальности. Стало быть, опыт времени представляется более близким к активности сознания, нежели опыт пространства, слишком легко «уплотняющийся», если воспользоваться излюбленным словом Бахтина в этой работе, в конкретно-узнаваемые образы замка, площади, прихожей и т. п. Предлагаемые Бахтиным определения времени модуса хронотопа как «...мистерийного и карнавального» [Там же. C. 281], «биографического» (там же), «бытового» и т. д. представляются более содержательными. Самое знаменитое жанровое различение М. Бахтина различение эпопеи и романа практически исчерпывается строго временным противопоставлением «абсолютного прошлого» эпопеи «незаверенному настоящему» романа, и в этом контексте пространство как модус хронотопа просто отсутствует. Кроме того, можно предположить, что преимущественный интерес к временному модусу высказывания обусловлен когда речь идет о филологических исследованиях имманентной установкой художественного высказывания на преодоление неопределенно долгого временного промежутка между событием порождения высказывания автором и событием его восприятия читателем: «Действительно, у времени в социально-гуманитарном отношении есть одна особенность, которой нет у пространства: наша мысль, будучи не пространственной, длится, протекает во времени. Места в пространстве отделены друг от друга, но временные периоды совмещаются: прошлое живет в нас, равно как и будущее в виде образов, порождаемых памятью и проективным воображением. Это, конечно же, не означает, что категорией пространства следует пренебрегать, однако нужно отметить, что такое пренебрежение объективно имеет место» [6. C. 246].
Сам М. Бахтин открывает более продуктивный подход к осмыслению устойчивой корреляции пространства и времени в пределах усилия воображения, созидающего художественный текст. В работе о романе, после насыщенного конкретикой анализа многих и многих версий романного хронотопа, Бахтин формулирует следующее обобщение: «Не касаясь здесь вопроса об изменении функций «дороги» и «встречи» в истории романа, отметим лишь одну очень существенную черту «дороги», общую для всех перечисленных разновидностей романа: дорога проходит по своей родной стране, а не в экзотическом чужом мире» [1. C. 277]. На наш взгляд, определения «родной» и «чужой» совершенно релевантны в контексте характеристики опыта пространства как такового до его «уплотнения» в образах «замка», «коридора» и той же дороги. Если можно так выразиться, дообразный опыт пространства соответствует, по нашему мнению, собственно кантианскому содержанию понятия пространства в его приложении к основаниям эстетики в современном понимании этого слова.
А. Гуревич предпринял одно из наиболее масштабных исследований хронотопа в средневековой культуре, исходя при этом из точной теоретической предпосылки: «Собственно, это лишь условно две разные величины, образ времени и образ пространства теснейше объединены, являют собой аспекты одной и той же матрицы, налагаемой сознанием на воспринимаемый им мир и организующей его» [7. C. 115]. Однако конкретные анализы обнаруживают все ту же необязательность пространственного модуса хронотопного синтеза. Например, в главе «Хронотоп народного христианства: exempla», где подробно анализируется метафизическое «пограничье» именно с точки зрения взаимопереплетения двух «пространств» в дидактическом народном рассказе, автор прямо описывает специфический хронотоп «пространственно-временное единство»: «Заключенная в поэтике «примера» организующая сила как бы втягивает в «хронотоп» описываемого происшествия временные моменты, по сути своей несводимые вместе и несовместимые, и в результате этого мощного притяжения Страшный суд, который официальная религия обещала «в конце времен» по завершении земной истории, после второго пришествия Христа, вершится в самый миг перехода индивида из мира живых в мир загробный» [Там же. C. 158]. То есть даже когда исследователь прямо декларирует актуальность пространственного симбиоза, например мира живых и мира мертвых, очевиден примат временного начала любая «встреча» мертвых и живых, либо божества (Бога) с человеком, представляет собой в первую очередь своеобразный эффект упразднения временной иерархии, т.е. опять-таки результат некоего усилия воображения в рамках временного опыта. Пространство как модус хронотопа выступает здесь как необязательный, с точки зрения связи именно с таким временным опытом, аспект той или иной картины мира.
Причины очевидного преобладания в специальных работах внимания к временному модусу хронотопического континуума следует искать, как было отмечено ранее, в специфике взаимоотношения автор -- читатель. Событие восприятия художественного текста «идеальным читателем» (У. Эко) отнесено в абсолютное будущее, стало быть, порождение поэтического текста по определению подразумевает нивелирование временной иерархии, что обусловливает особенности стратегии и тактики воплощения авторского замысла. (Научная литература по феноменологии времени в литературе необозрима, начиная, разумеется, с «Лаокоона» Г. Лессинга.)
Едва ли не противоположной доминантой обладает письмо текст, порождаемый в принципиально гомогенной темпоральности, но в обязательном порядке учитывающий независимо от конкретного коммуникативного намерения пишущего гетерогенность пространства. (Мы имеем в виду, разумеется, бытовое письмо, рассмотрение письма как компонента художественного высказывания не входит в наши задачи, поскольку ясно, что сказанное в общем виде о преобладании временного модуса в художественном высказывании в полной мере относится ко всем уровням и компонентам этого высказывания.) Письмо, таким образом, представляет собой текст, позволяющий с большей отчетливостью обнаружить динамику хронотопической корреляции в условиях доминирования пространственного модуса. Определенные закономерности, влияющие и на ход мысли, и на структуру оформления этих мыслей в тексте, обретают действенность вне зависимости от собственных намерений автора. К закономерностям, организующим хронотоп высказывания, это относится едва ли не в первую очередь. Дело в том, что важнейшая, хотя и, по видимости, внешняя особенность любого записываемого высказывания состоит в том, что его адресат, даже если это вполне конкретное биографическое лицо, как это обстоит в нашем случае, т. е. в случае письма, имеющего определенного и известного нам адресата, и позиция этого адресата, естественно, отдалена от позиции пишущего в пространстве. Пространственная разнесенность адресанта и адресата (= автора и читателя) обладает своеобразием, получающем отражение в содержании текста. Любопытно в этой связи замечание самого Довидайтиса в одном из писем: «Никогда так ясно не представлял, что писание есть беседа с отсутствующими, как в эти минуты. Ваши письма, первыми полученные после отъезда из Отчизны, и двухдневный отдых в Тобольске взбодрил душу» [8. S. 19].