Как будет показано далее, по сути, ключевые аспекты полемики, отраженные на страницах книги П. П. Серкова «Правоотношение (Нравственность современного правового регулирования)», связаны с определением подходов к соотношению права и морали (нравственности) как своего рода нормативных систем, представлений о роли субъекта права в правовой системе, а также значении коммуникации, в частности взаимного правового признания. Остановимся на этих трех основных направлениях как главных, позволяющих высветить основные грани полемики.
Право, мораль и нравственность
Начало дискуссии предваряет рассуждение автора относительно соотношения права и нравственности. П. П. Серков подчеркивает, что «при совокупной (здесь и далее, если не указано иное, выделено П. П. Серковым. -- Н. К., В. А.) оценке приведенных рассуждений (о праве и нравственности -- или морали -- в целом. -- Н. К., В. А.) возникают неясности следующего плана. В первом случае говорится, что “наряду с правом в цивилизованном обществе действуют другие социальные нормы: нормы нравственности, обычаи, нормы общественных организаций, религиозные ритуалы, заповеди и предписания”; во втором -- что мораль поставлена на первое место, ибо она “по сравнению с правом предъявляет к человеку более высокие требования” и выступает как критерий оценки права”; в третьем -- что “мораль и право в своем происхождении едины”, но “право, основываясь на морали, тем не менее выходит за его пределы, не совпадает с ним”» (Серков 2020, 49). В этих известных посылках автора закономерно не устраивает отсутствие «четкости и определенности при установлении сущности и места морали и нравственности относительно права в аспектах соотношения целого и части, первичного и вторичного», притом что «лишены конкретики и правильные по своей сути доводы о влиянии морали и нравственности на результативность правового регулирования» (Серков 2020, 49).
В свете данной дискуссии автор критикует общие замечания относительно морали и нравственности, сделанные А. В. Поляковым по итогам обзора суждений В. С. Соловьева, П. И. Новгородцева, Е. Н. Трубецкого, Б. А. Кистяковского, отмечая, что А. В. Поляков «право ставит перед нравственностью» (Серков 2020, 57), и при этом неясной представляется позиция критикуемого автора относительно соотношения понятий морали и нравственности: «Весьма объемные доводы А. В. Полякова предстают неоднозначными в той части, что все обозначенные выше авторы для своих умозаключений используют категорию нравственности. Однако сам он исходит из дуалистических представлений, говоря о моральных нормах и нравственности. По его мнению, “есть основания для различения не только права и морали, но также права и нравственности. Ближе всего к разрешению этой проблемы подошел, на наш взгляд, Л. И. Петражицкий” (Поляков 2004, 363-364)» (Серков 2020, 59), и далее «в результате получилась неясная логическая конструкция, когда “в нравственности значимо внешнее поведение” и в “праве значимо внешнее поведение" (Поляков 2004, 377-379). При этом если нравственности сопутствуют “соответствующие внутренние мотивы”, то “в праве” “внутренние мотивы интересуют постольку, поскольку могут прояснить внешнее поведение”. Напрашивается вывод, что в нравственности, всегда проявляющейся во внешнем поведении, “внутренние мотивы” не “могут прояснить внешнее поведение”. С этим в принципе нельзя согласиться. Неоднозначность проявляется не только в том, что “прояснение внешнего поведения” образно тяготеет к осуществлению правовой квалификации совершенного субъективного поведения. Это при том, что мораль и религиозную нравственность автор позиционирует в качестве одного из “важнейших факторов воздействия на формирующееся право”» (Серков 2020, 60).
Здесь мы должны признать, что дуалистический подход, предполагающий разделение морали и нравственности в контексте правовых исследований, действительно может быть уязвим для критики, хотя из той критики, которой его можно подвергнуть, на наш взгляд, не следуют как отдельные частные выводы (например, о предполагаемой исторической первичности права по отношению морали в коммуникативной концепции права -- полагаем, данная концепция этого не утверждает или, по крайней мере, это не является ее необходимым элементом), так и общий подразумеваемый вывод о том, что концепция А. В. Полякова не способствует развитию того предмета, о котором пишет П. П. Серков. Здесь и далее в качестве точки отсчета мы возьмем «дидактическое» изложение коммуникативной концепции права в редакции А. В. Полякова и Е. В. Тимошиной, которой действительно характерно представление и о дуализме морали и нравственности, и о правовом плюрализме (Поляков, Тимошина 2017, 79). Методологической основой такого подхода в самом общем виде выступают взгляды Л. И. Петражицкого (красной нитью проходящие и через работы П. П. Серкова), согласно которым право должно относиться к «императивно-атрибутивным» феноменам, предполагая наличие лица, в отношении которого переживается долженствование и которое встречным образом переживает возможность потребовать реализации такого долженствования, а мораль -- к «императивным», без данного «атрибутивного» элемента. С учетом данных обстоятельств, реальной теоретической проблемой, которая возникает в коммуникативной теории права, в данном разрезе является не столько проблема соотношения права, с одной стороны, и морали и нравственности -- с другой (как это будет показано далее), а проблема соотношения нравственности и так называемого социального права, особенно «децентрализованного социального права», к которому в коммуникативной концепции права обычно относится и «неофициальное семейное право» (Поляков, Тимошина 2017, 82).
Далее, рассматривая проблематику правовых норм, а не видов права, авторы подчеркивают, что «моральные, нравственные и технические (не имеющие правового значения) нормы отличаются от правовых тем, что они налагают на человека определенные обязанности (делать или не делать что-либо), но никому не предоставляют права требовать их безусловного выполнения. Так, человек, подавая милостыню нуждающемуся, исполняет моральную обязанность. При этом моральная норма не наделяет нуждающегося правом требовать милостыню от подающего и в случае неисполнения им данной моральной обязанности -- принуждать к ее исполнению. Нравственная норма, например норма этикета, обязывает всех взрослых людей, находящихся в обществе, использовать во время еды столовые приборы. Но данная норма никому не предоставляет права требовать исполнения этой обязанности от других. Поэтому ее неисполнение может вызвать отвращение, нежелание общаться в таким человеком или какие-либо иные аналогичные последствия, но не предполагает совершения принудительных действий, направленных на ее обеспечение. В отличие от норм морали, нравственности и целесообразности, правовая норма всегда предоставляет субъекту право требовать от другого лица исполнения обязанностей. Таким образом, нормы морали, нравственности и целесообразности имеют односторонне обязывающий характер; правовые нормы имеют двусторонний, предоставительно-обязывающий характер. Однако характер обязывания различен: в моральных нормах имеет место внутреннее самообязывание, в нормах нравов -- внешнее обязывание, в правилах целесообразности субъект возлагает на себя обязанность с целью достичь определенного практического результата» (Поляков, Тимошина 2017, 229).
В свете приведенной цитаты можно возразить: с точки зрения реальных фактов социальной жизни то, что в приведенном фрагменте называется «нормой этикета» и относится к нравственным нормам, в действительности может интерпретироваться как нечто, предоставляющее право требовать исполнения этой обязанности от других и даже совершать действия, направленные на принуждение к соблюдению нормы. Однако, поскольку монополией на физическое принуждение обладает государство, за такого рода нормами сохраняется лишь возможность психологического принуждения, например в виде исключения из коммуникации (которая сама по себе представляет собой ценность, объединяющую труды П. П. Серкова и авторов-коммуникативистов). Полагаем, что данное противоречие можно разрешить, обратившись к представлениям о значении языка для результатов познания в рамках постклассической научной рациональности. Мы можем сказать, что коммуникативная концепция права предлагает свою теоретическую модель правовой действительности, выраженную в естественном языке. В рамках этой модели термин «право» (в значении как государственно-организованного, так и социального права) прескриптивно используется лишь для описания императивно-атрибутивных отношений, тогда как все иные отношения будут относиться, соответственно, к категориям морали или нравственности (формально различаемым по критерию внешнего или внутреннего обязывания). При таком подходе все те нормативные системы, в которых возможно лишь психическое принуждение, вытекающее из «атрибутивного» элемента отношений, который институционализирован (т. е. в обществе сложился социальный институт, в соответствии с которым кто-либо может быть, например, «наказан» посредством экскоммуникации со стороны других членов общества, переживающих соответствующие «атрибутивные» эмоции), будут называться «правовыми», относящимися к «социальному праву», а не к системам «нравственности» или «нравов». В то же время в обыденном языке такого рода системы будут называться системами нравственности. Таким образом, по существу, на наш взгляд, противоречие отсутствует.
Также коммуникативная концепция права имеет большой потенциал переосмысления и развития представлений о нравственности в свете институционализации практик так называемой культуры отмены. Данные практики, влекущие серьезные последствия не только репутационного, но и формально-юридического характера, приводят к переосмыслению в рамках коммуникативной концепции той идеи, что «сила общественного мнения» не может рассматриваться как разновидность психологического принуждения в правовом смысле. Авторы ранее отмечали, что «нравственные нормы, или нормы нравов, представляют собой обязывающие правила поведения, сложившиеся в конкретном обществе, соблюдение которых поддерживается силой общественного мнения» (Поляков, Тимошина 2017, 228). Если до институционализации практик «культуры отмены» пространство для дискуссии было больше, то в современных условиях может быть поставлен вопрос о рассмотрении данных практик как квази- (или прото-) правовых по критерию применения такого вида принуждения, который безусловно ведет к социально значимым последствиям.
Далее, анализируя значение морали для права, П. П. Серков подчеркивает, что, «исходя из значимости, придаваемой морали и нравственности, рационально учитывать точки зрения, высказанные исследователями отраслевого правового регулирования» (Серков 2020, 49). Он обращает внимание на идеи цивилистов, согласно которым в гражданском праве задача нравственности заключается в установлении пределов осуществления субъективных гражданских прав, хотя при этом «быть нравственным» не может рассматриваться в качестве универсального требования закона (Серков 2020, 50). В свою очередь, «нравственный аспект трудового права проявляется в том, что нормы указанной отрасли обеспечивают меру социальной справедливости и свободы в сфере труда, реализацию и защиту признанных мировым сообществом экономических и социальных прав человека» (Серков 2020, 51). Нравственность находит место и в административном праве (Серков 2020, 53). В свою очередь, в § 6 «Нравственность как производное морали», в гл. 1 «Нравственность и правовое регулирование» он отмечает, что «категория нравственности как результат моральных коллективных усилий многих поколений несет нагрузку общественного продукта, привносящего в межличностное общение благополучие. Нравственность укрепляет субъективное психологическое самочувствие и сближает субъектов межличностного общения, объединяя их в социум. Она служит фундаментальной основой для принятия, признания и исполнения идейного содержания правовых норм, вводимых государством» (Серков 2020, 178).
В гл. 2 «Нравственность конституционно-правового регулирования» П. П. Серков отмечает, что «соотношение нравственное/безнравственное пронизывает все варианты межличностного общения на субъективном и публичном уровне. При этом достигается компромисс субъективных интересов или происходит их противостояние. Здесь объективно не может быть покоя и однажды достигнутого результата. Во исполнение родовой обязанности обеспечения субъективного и социального благополучия государство каждый день должно заниматься нравственными делами. При обсуждении структуры государственной власти говорилось о том, что наделение государства родовой обязанностью влечет наделение его правом для ее исполнения. Соответственно, неотъемлемость обязанности и права у государства в механизме конституционных правоотношений предопределяет для его создателей, т. е. для каждого члена общества, также неразрывность права и обязанности. Иначе ценность общественного договора, о котором немало написано, окажется эфемерной. Таким образом, у государства нет иных организационных вариантов для оправдания доверия граждан, своих суверенов, кроме как принимать все меры по предотвращению безнравственности в виде противоправных действий (бездействия)» (Серков 2020, 219).
В данных аспектах позиции, представленные П. П. Серковым, и позиции представителей коммуникативной теории права, как нам кажется, в принципе во многом совпадают по существу. «Все правовые ценности находятся в пространстве правовой коммуникации, -- пишут А. В. Поляков и Е. В. Тимошина. -- Но поскольку правовая коммуникация возникает между субъектами -- носителями и интерпретаторами правового смысла, -- именно человек представляет собой... по выражению Ж.-П. Сартра, “безосновную основу ценностей”» (Поляков, Тимошина 2017, 93), при этом «право есть явление культуры и всегда воплощает в себе существующие культурные ценности, которые, “преломляясь” сквозь структуру права, становятся ценностями правовыми. Социокультурные правовые ценности -- это те ценности, содержание которых отражает особенности социокультурного развития конкретного общества» (Поляков, Тимошина 2017, 96). В коммуникативной концепции права, которая реализует одну из методологических стратегий интегральной юриспруденции, ценности не оказываются «выброшены за борт» «чистого учения о праве» -- у тех же правовых норм, помимо логической структуры, постулируется наличие ценностного содержания. Иной подход был бы странным для теории права, в которой право признается психосоциокультурной коммуникативной системой, и с учетом этого между рассматриваемыми подходами мы видим больше сходств, чем противоречий.
ценность нравственный право
Субъект права
Несмотря на очевидно полемический характер тех разделов монографии, в которых автор анализирует природу морали и нравственности, сложно не отметить, что в центре той правовой картины мира, которую представляет на страницах своей книги П. П. Серков, находится не что иное, как субъект во всей полноте смысла этого слова, и именно это позволяет установить сходство между соответствующими методологическими подходами. «Каждый механизм индивидуальных конституционных правоотношений не является даже частично свободным от чувств, эмоций и мотивов, выражающих субъективные потребности, а также публичного идейного содержания соответствующей совокупности конституционных правовых норм. Их идейная конкретика, выраженная в содержании признаков, критериев и параметров, предусмотренных правовыми нормами, информативно передается и воспринимается человеком. Они же, по существу, управляют человеком в восприятии названного содержания, а также подчинении или неподчинении государственному психическому принуждению правовых норм как в исполнительском, так и правосудном сегментах. Естественным предстает их непосредственное влияние на результаты межличностного общения» (Серков 2020, 325). Более того, «такая объективность естественности чувств, эмоций и мотивов в каждом механизме названных правоотношений позволяет выявить весьма удивительное сочетание, условно говоря, “мягкого” и “твердого”. Речь идет о том, что чувства, эмоции и мотивы, неотъемлемо одушевляющие сознание и психику каждого человека, могут хаотично менять свое содержание (“мягкое”). Вместе с тем они же одновременно устойчиво сопрягаются с неизменной конструкцией механизма правоотношений (“твердое”)» (Серков 2020, 325).