Носсак, словно бы не особенно задумываясь, превращает бунт Ивана Карамазова против мира отцов в бунт против мира матерей. Характерно, что в автобиографическом очерке 1971 г. он, не вдаваясь в пояснения, ссылается на Ивана Карамазова как на ту литературную фигуру, которая в литературе Нового времени ему всегда казалась наиболее близкой к типу Ореста -- матереубийцы, покусившегося на весь прежний символический порядок вещей ([15, S. 50], здесь же Носсак обозначает Ореста как своего собственного «старшего брата», брата по духу). Нечто подобное такому бунту пытается предпринять и герой Носсака, Штефан Шнайдер.
Почему Носсак считает актуальной тему восстания против «матриархата» и, более того, разрабатывает ее в романе, внешне вполне реалистическом, разыгрывающемся в послевоенной Западной Германии? Бахофенские аллюзии никоим образом не являются у Носсака орнаментальными элементами, свидетельствующими об ученом интересе к мифологии. Нет, для Носсака эпоха матриархата -- это не седое прошлое, это настоящее. Это та эпоха, в которой живет современная ему западногерманская, европейская (грубо говоря, капиталистическая) общественная система. Согласно Носсаку, «матриархат» продолжает свое существование в повседневном быту буржуазной семьи. Ради приумножения имущества, ради заботы о материальном поддержании рода, ради подобных ценностей, носительницами которых являются (по Носсаку) прежде всего жены и матери, жертвуют своей свободой мужья и сыновья, некогда мечтавшие о другой жизни, более достойной человека как духовного существа. Оборотной стороной биологической заботы о продолжении рода является приспособленчество к общественной системе, трактуемой Носсаком как прямая противоположность официальной вывеске «свободный мир». История протагониста романа, Штефана Шнайдера, становится историей человека, который безуспешно пытается высвободиться из оков матриархального миропорядка. «Царство Матерей» продолжает существование -- и ему еще долго дожидаться своего Ореста.
В подобном истолковании современного ему общественного устройства Носсак решительно расходится с Лесс Кэррик (культурно-типологические построения которой, впрочем, и не были ему известны). Та видела причину господствующего общественного зла в (неправомерно затянувшемся) господстве «отцовского права», патриархата. Резюмируем всё вышесказанное: Лесс Кэррик желала бы покончить с «патриархатом» -- и проецировала эту мечту на свое толкование «Братьев Карамазовых». Носсак желал бы покончить с «матриархатом» -- и опять-таки проецировал свое видение дел на текст романа Достоевского.
При внешней противоположности подобных толкований (или перетолковываний) «Братьев Карамазовых» Кэррик и Носсак в конечном итоге все-таки сходятся в одном: они желали бы, чтобы на смену такому миропорядку, который детерминирован телесной обусловленностью человека, кровными, родовыми связями между людьми, пришел другой, новый миропорядок, устремленный к идеалу духовного братства (идеалу, уже намеченному в учении Бахофена). Решающим моментом должно стать не происхождение от определенного отца или матери (в этом смысле понятия «отец» и «мать» взаимозаменяемы), а сознание духовной общности. Происходит, таким образом, отмена «вертикальных», иерархических отношений господства и подчинения между родителями и детьми. На смену им приходят равноправные отношения на одном («горизонтальном») уровне.
Напрашивается вопрос: не являются ли подобные перетолкования абсолютной «ересью» по отношению к роману Достоевского? Неужели «Братьев Карамазовых», вопреки прямому смыслу текста, следует -- вместе с Лесс Кэррик -- толковать как «завуалированное» оправдание отцеубийства? Не менее рискованным смысловым ходом является творческое преобразование, осуществленное Носсаком: заменяя отцеубийство на матереубийство, он толкует последнее как вполне оправданное деяние, к сожалению, не осуществленное протагонистом «Младшего брата». Понятно, что смысл романа Достоевского иной. Та старая истина, которая вкладывается в последней книге романа в уста доктора-немца Герценштубе -- «Gott der Vater, Gott der Sohn und Gott der Heilige Geist!» («Бог-Отец, Бог-Сын и Бог -- Дух святой!» [2, XV, с. 106]), -- остается непоколебимой в смысловом построении всего романа.
Автор «Братьев Карамазовых» крайне далек от того, чтобы оправдывать Ивана, мысленно легитимировавшего отцеубийство. Но позволителен все-таки и другой вопрос: неужели весь смысл романа Достоевского сводится лишь к восстановлению предустановленного миропорядка с символическим главенством Бога-Отца, как и его земного подобия, кровного отца? Эпилог романа (описание «поминок по Илюшечке») отчетливо указывает в ином направлении. Община из двенадцати мальчиков, объединившихся вокруг Алеши Карамазова, -- это намек на новых апостолов, связанных между собой узами духовного, а не кровного родства. Эти апостолы понесут в мир весть о новом, духовном братстве. Получается, что в каком-то отношении Кэррик и Носсак разглядели в романе Достоевского важную смысловую возможность, которая в нем, действительно, присутствует.
Заново интерпретировать роман Достоевского -- или, например, в очередной раз анализировать «Братьев Карамазовых» на фоне учения Н.Ф. Федорова о духовном союзе «сыновей» и «отцов» [см. 1] -- не входит в задачи настоящей статьи. Целью ее было показать, что «оптика» некоторых немецких читателей Достоевского, воспитанных на культурно-философских теориях, популярных в первой половине XX в., была детерминирована в том числе учением Бахофена о «матриархате» и его кровавой смене «патриархатом», а также о вызревающих в недрах «патриархата» новых, братских отношениях между людьми. Подобная «бахофенская» оптика словно бы укрупняла масштаб рассмотрения «Братьев Карамазовых», как и всего творчества Достоевского. На место «микроскопического» анализа психопатологических «комплексов», интересовавших З. Фрейда и его последователей, Кэррик и Носсак стремятся выдвинуть рассмотрение «макроскопическое». Для них речь в романе Достоевского идет -- ни много ни мало -- об основах общественного порядка, держащегося веками и даже тысячелетиями («матриархат» / «патриархат» в расширительном понимании этих слов), а также о близящемся сокрушении этого обветшалого миропорядка -- во имя «братского человечества».
Таким образом, «бахофенская оптика» сделала возможной постановку новых вопросов, новых смысловых акцентов; применение этой «макро-оптики» к роману Достоевского означало, по сути, культурологический разворот темы. Приходится признать, что иногда эта «бахофенская» увеличительная призма искажала перспективу рассмотрения текста Достоевского, делая взгляд Кэррик и Носсака нечувствительным по отношению к весьма существенным смысловым моментам (осуждение, а никак не оправдание отцеубийства в романе). Но в то же время эта «бахофенская» оптика сделала их взгляд особенно чутким по отношению к одной чрезвычайно важной смысловой составляющей «Братьев Карамазовых» -- к «утопической», обращенной в будущее теме духовного (а не просто физического) братства между людьми.
Литература
1. Гачева А.Г. Ф.М. Достоевский и Н.Ф. Федоров: Встречи в русской культуре. -- М.: ИМЛИ РАН, 2008.
2. Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч.: в 30 т. -- Л.: Наука, Ленингр. отд., 1972-1990.
3. Кэррик Л. Достоевский и «другая Европа»: Афоризмы. Статьи. Эссе. Дневники. Путевая проза. Письма / сост., пер. с нем., предисл. и комм. Г.Е. Потаповой. -- СПб.: Пушкинский Дом, 2017.
4. Потапова Г.Е. О Лермонтове, патриархате, матриархате и русском культурном типе (Из неопубликованных заметок немецкой переводчицы Лесс Кэррик) // Мир Лермонтова / под ред. М.Н. Виролайнен, А.А. Карпова. -- СПб.: Скрипториум, 2015. -- С. 933-967.
5. Фрейд З. Достоевский и отцеубийство // Фрейд З. Художник и фантазирование / пер. с нем. Р.Ф. Додельцева. -- М.: Республика, 1995. -- С. 284-293.
6. Фридлендер Г.М. Достоевский, немецкая и австрийская проза ХХ века // Достоевский в зарубежных литературах / под ред. Б.Г. Реизова. -- Л.: Наука, 1978. -- С. 117-174.
7. Цвейг С. Три мастера: Бальзак, Диккенс, Достоевский / пер. Г.А. Зуккау, В.А. Зоргенфрея, П.С. Бернштейн // Цвейг С. Собр. соч.: В 10 т. -- Т. 4. -- М.: Терра, 1996.
8. Bachofen J.J. Das Mutterrecht. -- Stuttgart: Krais & Hoffmann, 1861.
9. Biser E. Der Wegbereiter // Uber Hans Erich Nossack / hrsg. von Chr. Schmid. -- Frankfurt am Main: Suhrkamp, 1970. -- S. 29-43.
10. Die Urgestalt der «Bruder Karamasoff»: Dostojewskis Quellen, Entwurfe und Fragmente / Erlautert von W. Komarowitsch. Mit einer einleitenden Studie von S. Freud. [Ubers. von V. Mitrofanoff-Demelic.] -- Munchen: Piper, 1928.
11. Galvan E. Mutter-Reich: Zur deutschen Erzahlprosa der Dreifiiger Jahre. -- Stuttgart: Heinz, 1994.
12. Nossack H.E. [Antworten auf den Fragebogen «Dostojewskij -- heute?»] // Wir und Dostojewskij: Eine Debatte mit Heinrich Boll, Siegfried Lenz, Andre Malraux, Hans Erich Nossack, gefuhrt von Manes Sperber. -- Hamburg: Hoffmann und Campe, 1972. -- S. 95-103.
13. Nossack H.E. Der jungere Bruder. Roman. -- Munchen; Zurich: Knaur, 1964.
14. Nossack H.E. Die Tagebucher. 1943-1977 / hrsg. von G. Sohling. Mit einem Nachwort von Norbert Miller. -- Frankfurt am Main: Suhrkamp, 1997. -- Bde. I-III.
15. Nossack H.E. Um es kurz zu machen. Miniaturen / hrsg. von Chr. Schmid. -- Frankfurt am Main: Suhrkamp, 1975.
16. Schult M. Im Banne des Poeten: Die theologische Dostojevskij-Rezeption und ihr Literaturverstandnis. -- Gottingen: Vandenhoeck & Ruprecht, 2012.
17. Sohling G. Das Schweigen zum Klingen bringen: Denkstruktur, Literaturbegriff und Schreibweisen bei Hans Erich Nossack. -- Mainz: Hase & Kohler, 1995.