Царство матерей -- царство отцов -- царство братьев? О влиянии теории матриархата И.Я. Бахофена на немецкую рецепцию творчества Ф.М. Достоевского в XX веке
Г.Е. Потапова
В статье впервые указано на то, что среди разнородных подходов к Достоевскому в Германии XX существовала, условно говоря, «бахофенская» линия толкования его произведений (подразумевается учение Иоганна Якоба Бахофена о «матриархате» и «патриархате» как сменяющих друг друга больших фазах в развитии человеческого общества). Подобный подход продемонстрирован ниже на примерах Э. Кэррик (1886-1966), немецкой переводчицы Достоевского, и писателя Х.Э. Носсака (1901-1977).
На место «микроскопического» анализа психопатологических «комплексов», интересовавших З. Фрейда и его последователей, сторонники «бахофенского» подхода стремились выдвинуть «макроскопическое» рассмотрение творчества Достоевского. Прежде всего в романе «Братья Карамазовы» они видели размышление о конце большой эпохи в истории человечества («матриархат» / «патриархат» в расширительном понимании этих слов) и о новом идеале духовного братства между людьми.
Ключевые слова: русско-немецкие литературные связи, Достоевский, Иоганн Якоб Бахофен, матриархат, Ханс Эрих Носсак.
Realm of the mothers -- realm of the fathers -- realm of the brothers? The influence of J.J. Bachofen's theory of matriarchy on the German reception of F.M. Dostoevsky's work in the 20th century
G.E. Potapova
This essay points out that among other methods of analyzing Dostoevsky's work in 20th century Germany there was also the following method, which was based on the teaching of Johann Jakob Bachofen of “matriarchy” and “patriarchy” as the two great epochs in human history. This method is demonstrated below using two examples: an outstanding Dostoevsky's translator Elisabeth Kaerrick (1886-1966) and the writer Hans Erich Nossack (1901-1977). The followers of Bachofen aimed for a “macroscopic” view of Dostoevsky's work, in opposition to Sigmund Freud's followers who practiced a “microscopic” examination of all possible psychopathic complexes by Dostoevsky and his characters. Kaerrick und Nossack saw in Dostoevsky's work, especially in “The Brothers Karamazov”, a deep reflection on the end of a great world historical epoch (“matriarchy” or “patriarchy” in a broader sense of these terms) and on the new ideal of the spiritual brotherhood of all mankind.
Keywords: Russo-German literary relations, Dostoevsky, Johann Jakob Bachofen, matriarchy, Hans Erich Nossack.
антифрейдовский достоевский отцеубийство немецкий
В немецкой литературной критике первой трети XX века нередко проводились параллели между творчеством Достоевского -- в особенности последним его произведением, романом «Братья Карамазовы», -- и «Орестеей» Эсхила [7, с. 105]. На первый взгляд, подоплека подобного соотнесения (насколько мне известно, оно гораздо реже встречается в русской критике) выглядит однозначно «фрейдовской». Вполне естественно, что именно в немецкоязычных странах введенная в научный оборот Зигмундом Фрейдом (1856-1939) методика психоаналитического толкования литературных произведений быстрее всего вошла в моду. Наряду с наиболее известным из исследованных Фрейдом явлений, «Эдиповым комплексом» (и, соответственно, темой отцеубийства), привлекательный материал для психоаналитических прочтений давала и тема матереубийства, архетипическим воплощением которой стал для людей конца XIX -- начала XX в. миф об Оресте.
Мотивы отцеубийства, матереубийства, кровосмешения -- вкупе с художественным анализом всевозможных патологических явлений психики -- наводняют литературную продукцию писателей немецкого и австрийского экспрессионизма, как и близких к ним авторов. В свое время Г.М. Фридлендер [6, с. 144-147] убедительно показал, что в этой группе экспрессионистских произведений часто встречаются реминисценции из Достоевского, в основном связанные с мотивом убийства (особой популярностью пользовалось убийство старухи в «Преступлении и наказании» и кончина Федора Павловича Карамазова). Характерно, что убийство негативных персонажей, олицетворявших старшее поколение, молодые писатели-экспрессионисты воспринимали подчеркнуто сочувственно. В Достоевском они готовы были видеть своего союзника в восстании против «мира отцов». Фридлендер справедливо указал также на то, что писатели-экспрессионисты, зачастую переиначивавшие мотивы из творчества русского писателя на «фрейдистский» манер, в действительности находились в достаточно противоречивых отношениях к учению Фрейда.
Они брали из психоанализа, условно выражаясь, «революционную» сторону этого метода, игнорируя то «консервативное», что было в учении Фрейда. Дело в том, что фрейдовская методика психоанализа была направлена как раз на обуздание, дисциплинирование полового инстинкта, а тем самым на адаптацию индивидуума к устоявшимся семейным и общественным нормам. Напротив, молодые экспрессионисты, мечтавшие о рождении «нового человека» и сочувствовавшие героям вроде Раскольникова, желали сокрушения всех рутинных форм общественного быта. Таким образом, обратившись к одному только экспрессионистскому литературному материалу, в немецкоязычной рецепции творчества Достоевского можно констатировать как традицию «фрейдовскую», так и традицию «антифрейдовскую».
В настоящей статье будет показано, что в немецкой культуре XX в. сближение Достоевского с такими, по видимости, «фрейдовскими» топосами, как «отцеубийство» и «матереубийство», могло носить и ярко выраженный «антифрейдовский» характер. В представлении тех двух авторов, о которых речь пойдет ниже, Э. Кэррик и Х.Э. Носсака, творчество Достоевского выглядело не столько подтверждением, сколько противовесом учению австрийского психоаналитика. Оба они протестовали против рассмотрения Достоевского как «психолога», а тем более «психопатолога»; оба искали другие, более широкие подходы к истолкованию героев Достоевского, как и вообще к изображению человека. Подобный протест против узко «психологических» интерпретаций сам по себе не был редкостью в немецкой рецепции Достоевского (о религиознофилософских подходах к творчеству русского писателя в Германии см., например: [16]).
Специфичным и заслуживающим особого рассмотрения является то, что у обоих названных нами авторов фрейдовским схемам противопоставляется -- в том числе при истолковании «Братьев Карамазовых» -- другая объяснительная схема, тоже происходящая из того «бума» наук о природе и человеке, который вдруг охватил Европу в начале XX в. Речь пойдет о модели толкования, заимствованной из работ швейцарского ученого, исследователя античной культуры Иоганна Якоба Бахофена (1815-1887), создателя учения о «матриархате» и «патриархате» как сменяющих друг друга больших фазах в развитии человеческого общества.
Центральный труд Бахофена, «Материнское право», впервые напечатанный еще в 1861 г. [8], был скептически встречен учеными-современниками, однако приобрел огромную популярность в начале XX в., на волне нового мифотворчества и нового прочтения старых мифов. Центральная часть книги Бахофена посвящена истолкованию эсхиловской трилогии «Орестея» -- увиденной не под психопатологическим углом зрения (как позже у Фрейда), а под углом зрения культурно-историческим. Бахофен первым усмотрел в «Орестее» отражение борьбы патриархата (воплощенного в фигурах Агамемнона и Ореста) с древним матриархатом (Клитемнестра). Акцентировав в трилогии Эсхила соответствующие смысловые моменты, Бахофен подчеркнул символическое значение финала: Орест оправдан, очищен от своего преступления благодаря вмешательству «новых» олимпийских богов -- Аполлона и Афины.
В истолковании Бахофена это равнозначно концу былого «материнского права» (матриархата), защитницами которого выступают у Эсхила древние, ужасные хтонические божества, эринии. Преемственность между сыном и отцом (Орестом и Агамемноном) оказывается более важной, чем пролитая сыном кровь матери. В подобном торжестве «отцовского права» над «материнским» Бахофен усматривал эпохальный переворот в развитии европейского человечества. В последующие тысячелетия истории, в века христианства, победа «духовного отцовского начала» над «вещественным материнским началом» была окончательно утверждена.
В конце книги Бахофен останавливается еще на одной важной теме -- противопоставлении телесного и духовного братства. Если кровное братство скрепляется общим происхождением из материнского лона (а в символической проекции -- из лона матери-земли), то идея духовного братства возводится к представлению об (общем для всех) отце небесном.
Наиболее четким образом соотнесла центральные тезисы Бахофена с романом Достоевского «Братья Карамазовы» немецкая переводчица Лесс Кэррик (1886-1966), переведшая для мюнхенского издательства «Р. Пипер» почти полный корпус произведений русского писателя [3; 4]. Кроме того, она всю жизнь работала, что называется «в стол», и над своей собственной философско-антропологической типологией культур, отчасти ориентируясь на идеи О. Шпенглера, однако решительно их видоизменяя.
Согласно культурно-типологическим взглядам Кэррик, буржуазная семья XIX в., основанная на авторитете «отца», в большой исторической перспективе явилась завершающим звеном «ветхозаветно-иудейски-германской» линии в развитии форм семьи (а тем самым и форм общества). Этот многовековой исторический период близится к концу, и предчувствием такого конца являются «Братья Карамазовы». В этом смысле Кэррик в своих неопубликованных заметках и письмах неоднократно проводила параллели между романом Достоевского и «Орестеей». Если Эсхил запечатлел эпохальный поворот от матриархата к патриархату, то Достоевский предчувствовал новый эпохальный поворот: от патриархата -- не к «новому матриархату», но, как поясняет Кэррик в одном наброске 1920-х гг., к «братской» модели отношений между людьми:
Я вовсе не считаю возможным простое «возвращение матриархата». Нет! Все, во что я верю, это переход от шеститысячелетнего господства патриархата к другому типу культуры, который я позволю себе обозначить как «братское человечество» (так называемый «русский Христос») [3, с. 98].
В соответствии со своей культурно-типологической схемой интерпретировала Кэррик и описание «поединка» прокурора и защитника в последней книге «Братьев Карамазовых». Прокурор Ипполит Кириллович требует осуждения (мнимого) отцеубийцы Дмитрия; адвокат Фетюкович пытается его оправдать, доходя до утверждения, что убийство такого отца, каким был покойный Федор Павлович, не есть убийство: одно только телесное отцовство ровно ничего не значит, если отец не соответствует высокому идеалу отцовства [2, XV, с. 171]. Кэррик усматривает в этой судебной контроверзе аналог заключительной части трилогии Эсхила, где представлено оправдание матереубийцы Ореста, совершившееся, несмотря на пролитую им материнскую кровь. Согласно формулировке Кэррик в одном из писем по поводу «Братьев Карамазовых», в споре прокурора и защитника «схватка двух приниципов» тоже идет «из-за богов» [3, с. 396], т. е. на смену прежним богам должны прийти новые. Если прокурор Ипполит Кириллович отстаивает «старый принцип», символическое «господство отца», то адвокат отстаивает принцип эпохально новый -- принцип не телесного, а духовного отцовства [3, с. 396]. С одной стороны, Кэррик в своих рассуждениях неправомерно позитивирует попытку Фетюковича оправдать отцеубийство. С другой стороны, со многими ее замечаниями о важности для Достоевского темы духовного отцовства нельзя не согласиться, как и с подчеркиванием ею темы духовного братства в конце романа. Пророком «братского» человечества, которое должно прийти на смену современному патерналистски-буржуазному состоянию общества, как раз и был для Кэррик Ф.М. Достоевский.
Характерна в этой связи реакция Кэррик на работу З. Фрейда «Достоевский и отцеубийство» [5], впервые напечатанную в 1928 г. в одном из дополнительных томов к мюнхенскому собранию сочинений Достоевского [см. 10], в котором она сама принимала активное участие. В начале 1929 г., обсуждая в переписке с директором издательства, Райнхардом Пипером, свежеизданный том с материалами к «Братьям Карамазовым», Кэррик весьма скептически отзывается о статье Фрейда. Она упрекает психоаналитика в близорукости, в «микроскопической» мелочности взгляда -- тем временем, как для настоящего понимания «Братьев Карамазовых» требовалось бы не «микроскопическое», а «макроскопическое» рассмотрение на фоне всего того «культурного переворота», который начал совершаться на рубеже XIX-XX вв. Та «установка», которой руководствовался Фрейд, принадлежит, по мнению Кэррик, к «уходящему стилю» -- жизненному «стилю» буржуазной эпохи, в том числе буржуазной семьи.
С учетом уже изложенных причин фрейдовская интерпретация отцеубийства в «Братьях Карамазовых» (как и в биографии самого Достоевского) кажется ей близорукой и едва ли не ретроградной. Для того, чтобы по-настоящему оценить значение «Братьев Карамазовых» нужна была бы не «микроскопическая», а «макроскопическая» оптика, не фрейдовский психоанализ, а широкая культурно-историческая постановка проблем. Ибо в «Братьях Карамазовых» речь идет не о частной драме некоего «папочки» по имени Федор Павлович Карамазов и о «комплексах» его сыновей, а о смене больших эпох в истории человечества [3, с. 396].
Обхождение Кэррик с бахофенским мифологемами, проецируемыми на текст «Братьев Карамазовых», особенно любопытно по следующей причине: Кэррик акцентирует в учении о матриархате (как, впрочем, и в романе Достоевского) не те моменты, которые обращены в прошлое, а те, которые обращены в будущее. В первую очередь это касается мотива грядущего духовного братства. Подобная проекция в будущее не типична для немецкой рецепции Бахофена в 1920-1930-х годах. Мода на учение о матриархате была связана в ту пору преимущественно с тягой в мифическое прошлое с такими его атрибутами, как примат инстинкта над разумом и т.д. [11] Ностальгическая идеализация времен матриархата подразумевала стремление вернуться к истокам, в «материнское лоно».
Предпринятое Кэррик нетривиальное прочтение Бахофена -- при одновременном использовании его категорий для герменевтического проникновения в художественный мир Достоевского -- не является абсолютным исключением в истории немецкого восприятия русского классика. Далее это будет продемонстрировано на примере писателя, даже не подозревавшего о существовании культурно-типологических построений Кэррик, надолго погребенных в старом издательском архиве 1920-х гг.