При этом возникает некий парадокс: постмодернизм исключает возможность всерьез воспринимать весь мир классических «высоких» понятий, таких как любовь, благо, жертвенность, красота, стремление к идеальному. Но при этом в нем заложено полное и безнадежное для него осознание того, что это - предельные понятия, последние оставшиеся смыслы, которые, в сущности, нечем заменить. Серьезная музыка, отчасти и поэзия, отказываются от изображения и выражения простых и высоких человеческих чувств, а образовавшийся вакуум заполняют бурно развивающиеся субкультуры: джаз с его культом наслаждения; агрессивно-жизнеутверждающий рок, либо смягченный рок на грани лирического жанра, граничащий с эстрадной песней; сама эстрадная песня, паразитирующая на штампах классической музыки; псевдофольклорные композиции, часто выдающие свой музыкальный язык за народное искусство; авторская песня с ее лирической задушевностью и порой излишней нарочитой простотой: воровской шансон с его ценностным и языковым примитивизмом и т.д.
Сегодня, когда облик постмодернизма уже прояснился полностью, можно говорить о том, что нынешняя эпоха в культурном отношении противопоставляет себя всем предшествующим, и методом этого антагонизма является разрушение в первую очередь института форм в искусстве и его языка.
Выше мы говорили о разрушение в постмодернисткой реальности формы и языка искусства. Под сомнение ставится не просто какая-то определенная форма или определенный художественный язык, но само понятие формы и языка подвергается сомнению и подается в постмодернистском искусстве саркастически, в нем происходит аксиологическая переоценка самих структурных единиц искусства. Очевидно, что результатом процесса разрушения старого должно стать появление нового языка: это будет новый художественный язык, появление которого, повлечет за собой формирование всех последующих структур: формы, жанра, стиля. При этом в момент окончания цикла должна возникать проблема - что делать дальше, когда старый язык и культура как система исчерпали себя?
По мнению П.А. Сорокина, подобный переход на стыке уже не эпох, а культурно-исторических типов (или «цивилизаций», по варианту других культур-эволюционистов) может быть обусловлен исключительно внешним стимулом, воздействием катастрофы или «полицейского истории». Существенное отличие нынешней переходной в культурологическом плане эпохи от предыдущих состоит в том, что энтропичность системы достигла максимума, а потенциал развития исчерпал себя: поэтому вместо того, чтобы ругать постмодернизм последними словами, можно взглянуть на него метафорически. Когда организм серьезно болен, он отторгает ту часть себя, в которой сосредоточилась болезнь. Антитела атакуют и уничтожают врага - но это позволяет организму остаться в живых, регенерируя впоследствии утраченное. Поскольку искусство - это тоже система, и у всех систем имеются общие свойства, то этот метод можно экстраполировать и на него. В этом смысле постмодерн - это вирус иммунодефицита в культуре, целью которого является уничтожение стиля, жанра, формы, языка, то есть по существу, самого искусства.
Однако даже если это произойдет, это не означает уничтожения самой необходимости культуры, потребности человека в ней, которая, собственно и делает человека человеком. И важнейший вопрос настоящего момента именно в том, созидание какой культуры придет на смену нынешнему разрушительному моменту. Все стили, жанры, формы и языки изменчивы по природе своей, но существование культуры, а вместе с ней - искусства, является аксиомой человеческого бытия. Пока человек существует как человек, существует и культура. Меняются системы истины, на которых она основана, и самый сложный переход (негэнтропичный, то есть преодолевающий энтропию - а потому требующий внешнего стимула) должен, по мнению П.А. Сорокина, осуществиться в ближайшем будущем человечества. В каком-то смысле постмодерн западной культуры стал ее предельно энтропичным состоянием, символически означающем смерть; не случайно в метафизическом смысле знаменем постмодерна стало мертвое искусство. По части художественного языка - это искусство, предельно разложенное на части и составляющие, с выхолощенным или подвергнутым злой иронии процессуально-жизненным содержанием.
Подобные явления как раз и являются признаком того состояния культуры, которое соответствует последней, критической, эпохе и последней системе истины в ряду, названном П.А. Сорокиным: «интегрированная скептическая, агностическая или критическая система», причем наша эпоха характеризуется всеми тремя понятиями - скептицизмом, агностицизмом и критицизмом [3]. Развернувшиеся массовые процессы играют роль сильного социального прессинга, необычайно умножающего социальные стереотипы и превращающего духовную и художественную жизнь в постоянное воспроизведение неких устойчивых формул. Происходит растворение индивидуального начала.
По мнению же известнейшего ученого ХХ века А. Швейцера, искусство же способно плодоносить только тогда, когда имеется оппозиция художника по отношению к обществу. В случае если общество начинает воздействовать на индивида сильнее, чем индивид на общество, этот процесс неминуемо оборачивается кризисом. При этом лишившееся всех идеологических мифологем современное общество остро нуждается в искусстве, заслуженно рассчитывает на его помощь, видит в художественной сфере живительный источник спонтанной энергии - и хочет получить именно от художника прямые руководства и указания относительно своего настоящего положения и будущего устройства.
А между тем, общество устроено так, что именно в наше время оно часто оказывается неспособным к восприятию искусства подлинного художника, ведь гораздо проще для восприятия творение ремесленника, которое радует ухо и разум узнаваемыми интонациями, звуками, ритмами, смыслами - в отличие от новых смыслов, постижения которых всегда требует новаторское творчество художника. Пропаганда заняла место правды, искусство в подавляющем большинстве реализует компенсаторную функцию, помогая человеку забыться, культивируя праздность и развлечение, требующие минимального умственного напряжения.
Несостоятельность языка старого искусства для ответа на вызовы 21 столетия, впрочем, легко объяснима: традиционный язык создавался с конструктивными целями, в то время как постмодернизм в культуре действует как «вирус иммунодефицита», созданный специально с целью деконструкции. Идентифицируя себя с культурой с помощью использования обломков традиционных структур и элементов языка, вирус постмодерна лишает ее возможности сопротивляться. Естественные защитные механизмы культуры просто бессильны против этого разрушения, потому что постмодерн еще и называет себя искусством, по сути дела являясь анти искусством, или же игрой в искусство. Возможность сопротивления этому процессу просматривается только в рамках создания нового культурно-цивилизационного проекта, взамен исчерпавшего свой потенциал западного (модернистского) проекта, что подразумевает создание новой системы истины (по П.А. Сорокину - основанной на вере).
Разумеется, постмодерн не может создать этой системы, так как он не созидателен в принципе (как было показано выше). Контрмодерн также на это не способен, он в лучшем случае способен воспроизвести и законсервировать элементы ранее существовавших культур, а скорее, как мы видим на примере варварских разрушений памятников, осуществляемых боевиками ИГИЛ, контрмодерн воинствующе антикультурен. Сам модерн исчерпал свои ресурсы, следовательно, в рамках нынешнего положения вещей продуктивна может быть только новая, принципиально не связанная с модерном система.
Современный политолог и философ С.Е. Кургинян называет ее сверхмодерном, называя попыткой ее создания советскую модель. Пытаясь спрогнозировать основания, на которых этот проект может быть построен, можно предположить, что эта система должна быть технологически ориентирована на глобальный масштаб, универсальна для разных культур, то есть должна нивелировать межкультурные антагонизмы (как это было в СССР, но на новом уровне), и актуальной для современной ситуации. Предпосылкой для последнего (всеобщей актуальности) может явиться, например, факт необходимости экологической и социальной ответственности за судьбы человечества, вызывающий к жизни необходимость отказа от парадигмы потребления, которая как раз и погубила нынешнюю цивилизацию.