Был ли российский кризис 2015-2016 годов циклическим?
Лякин А. Н.
заведующий кафедрой экономической теории и экономической политики
Санкт-Петербургского государственного университета,
доктор экономических наук, профессор
Статья посвящена анализу природы прошедшего кризиса. Авторы доказывают, что особенности российской рецессии не выходят за рамки свойственных циклическим спадам индивидуальных особенностей: продолжительность рецессии, предкризисное торможение экономики не являются уникальными российскими явлениями. Проведенный расчет разрыва выпуска также показывает отклонение от тренда в ходе падения 2015-2016 годов. В то же время циклический характер спада не снимает вопроса о системном кризисе, который проявляется в изменении тренда экономического развития
кризис тренд циклический
Введение
Российский кризис 2015-2016 годов1 стал третьим в череде российских циклических спадов. Ряд особенностей в протекании прошедшего кризиса вызвал активные дискуссии в экономическом сообществе относительно его природы, возможных мер стабилизационной политики и вариантов посткризисного развития. В отличие от «Великой рецессии», охватившей почти все развитые страны и значительную часть развивающихся, в период 2015-2016 годов большинство экономик продолжало движение к посткризисному восстановлению, в то время как Россия втягивалась в автономную рецессию, которая стала самой продолжительной после трансформационного спада.
Кризис 2008-2009 годов начался после стремительного роста, в полной мере соответствующего представлению о буме, ведущем к перегреву экономики и нарушению воспроизводственных пропорций. В период с 2000 до 2008 года включительно уровень безработицы опустился с 10,6% до 6,2%, что на тот момент соответствовало его естественному уровню, ежегодный рост реальной заработной платы в среднем за период составлял 14,7%, последовательно росла загрузка производственных мощностей, сохранялись высокие темпы инфляции -- все эти процессы сигнализировали о приближении к верхней точке цикла. При этом падение производства, последовавшее за управляемой девальвацией и ростом процентных ставок, оказалось неожиданным и резким.
В противоположность этому, спад, начавшийся в декабре 2014 года, был прогнозируем и завершал двухлетний период предшествующей ему стагнации. Начиная с 2011 года последовательно снижались темпы экономического роста (незначительно в 2011 и 2012 годах и резко в 2013-2014 годах), и еще быстрее в этот период падали темпы роста валового накопления основного капитала (9% в 2011 году и -1,1% в 2014 году). Даже без учета «черных лебедей», таких как украинские события и последовавшие за ними санкции, обвал мировых нефтяных цен, по всем прогнозам в 2015 году ожидалось снижение ВВП, пусть и не такое глубокое, как оно оказалось в реальности. Причины торможения роста в предкризисный период так и не получили надежного объяснения. «Инвестиционная пауза» рядом экономистов объяснялась стечением обстоятельств, вызвавших сокращение масштабных инвестиционных проектов, финансируемых из бюджета [2; 9], либо институциональными причинами, такими как негативные ожидания инвесторов, обусловленные недоверием к проводимой государственной политике [6], либо сочетанием структурных (высокая заработная плата и низкая прибыль в структуре ВВП вместе с низкой производительностью), институциональных (неуверенность в защите прав собственности) и макроэкономических (снижение нефтяных цен и остановка роста внутреннего спроса) факторов [12]. Расчеты, проведенные Е.В. Шоломицкой, показывают, что инвестиции отреагировали на ухудшение условий торговли и замедление роста цен на энергоносители, а также важным фактором, тормозящим инвестиции, стало ухудшение условий доступа к капиталу на мировых финансовых рынках [29].
Снижение выпуска в ходе спада сопровождалось сокращением реальных доходов и крайне незначительным высвобождением труда. Такая реакция российского рынка труда отмечается в течение всех прошедших циклов. В нижней точке спада безработица выросла на 0,2%. В то же время по существующим оценкам не происходило заметного высвобождения производственных мощностей. То есть в ходе кризиса не шел процесс «созидательного разрушения» по Шумпетеру, обеспечивающий перераспределение ресурсов в пользу их более эффективного использования и создающий условия для нового подъема. Кроме того, в отличие от ситуации 2008-2009 годов, российская рецессия 2015-2016 годов носила автономный характер, в большинстве развитых стран в это время начинался восстановительный рост.
Природа российского кризиса. Обзор позиций
Все это дало основание для гипотез об особой нециклической природе прошедшего кризиса, который определяли в литературе как системный, структурный или кризис модели развития. Четко определенной терминологии для разграничения различных видов кризисов, критериев отнесения складывающейся конъюнктуры к тому или иному классу процессов пока в экономической литературе не сложилось, и подчас у одного автора разграничиваемые понятия выступают как синонимы.
Для дальнейшей оценки характера прошедшего кризиса необходимо внести некоторые уточнения в используемую терминологию. Под одним и тем же термином «кризис» понимаются существенным образом различающиеся процессы.
Во-первых, кризисом называют такую форму разрешения противоречия, когда оно достигает крайнего напряжения и дальнейшее развитие в прежних формах становится невозможным. Разрешение такого рода кризисов происходит за счет перераспределения ресурсов между экономическими агентами и различными направлениями их использования, изменения институтов, формирующих новые рамки для экономического развития, изменения форм хозяйственных связей и их участников и т.п. В этом смысле кризис вполне может не совпадать с циклическим спадом.
Так, трансформационный кризис21 происходит только в момент смены институциональной системы и обусловлен изменением целевой функции предприятий (вместо максимизации выпуска хозяйствующие субъекты начинают ориентироваться на максимизацию прибыли) [5]; сломом действующей системы хозяйственного механизма; перестройкой привычных форм хозяйственных связей и каналов товародвижения; приспособлением участников к новым правилам экономической игры. Он завершается в тот период, когда новые институты и создаваемые ими стимулы и угрозы обеспечивают возможность ведения экономическими агентами хозяйственной деятельности. Такого рода кризисы связаны с социальными революциями и, очевидно, происходят крайне нерегулярно.
Другой вариант кризиса, выходящего за рамки циклических колебаний, может порождаться сложившимися в экономике диспропорциями, когда не отвечающая изменившимся потребностям внутреннего и внешнего рынка отраслевая структура фиксирует неэффективное распределение труда и капитала, тормозя экономический рост в течение длительного периода, особенно если существующее распределение ресурсов закрепляется благодаря частным интересам групп влияния, включающих в том числе различные уровни и ветви государственной власти.
Во-вторых, под кризисом понимается определенная фаза делового цикла, которая определяется набором конъюнктурных показателей, таких как сокращение выпуска в течение двух кварталов подряд, рост безработицы и/или снижение ставок заработной платы, снижение темпов инфляции вплоть до отрицательных, сокращение инвестиционного и потребительского спроса и т.д. В этом случае, экономический кризис или спад представляет собой период в течение которого экономика движется от максимального значения выпуска предшествующего цикла до минимального значения нового цикла. В то же время показатели, характеризующие цикл, образуют существенно различающиеся в каждом отдельном случае сочетания и не строго совпадают во времени и последовательности. Любая рецессия имеет в своей основе накопившиеся диспропорции, и в процессе падения происходит расчистка экономики от неэффективных производств, перераспределение ресурсов, то есть наблюдается так называемое «созидательное разрушение». Вместе с тем сокращение выпуска, перераспределение капитала и высвобождение труда создают условия для последующего подъема.
Последняя рецессия стала уже не первым признаком исчерпания возможностей сложившейся в ходе восстановительного роста модели сырьевой экономики. Расширение экспорта сырья и продуктов первичной переработки, особенно в условиях сверхблагоприятной внешнеэкономической конъюнктуры, позволяло генерировать внутренний спрос отчасти за счет перераспределения части природной ренты через бюджет, отчасти в результате перетока доходов сырьевых отраслей во все остальные сектора, отчасти за счет быстрого роста денежной массы вследствие таргетирования обменного курса Банком России. Расширение спроса на продукцию остальной экономики и импорт вело к опережающему росту торговли, бюджетного сектора и жилищного строительства. Но между экономистами самых разных направлений сложилось согласие по поводу того, что данная модель экономического роста исчерпала себя уже к концу первого десятилетия. Высокие темпы роста в этот период объяснялись, с одной стороны, восстановлением производства после длительного трансформационного спада, когда совокупная факторная производительность увеличивалась за счет расширения масштабов производства и занятости без необходимости в значительных инвестициях, с другой стороны, благоприятной внешнеэкономической конъюнктурой, сформировавшей сырьевую модель роста. Именно исчерпанием ее возможностей объяснялась предкризисная стагнация 2013-2014 годов и последующая рецессия. Благоприятная конъюнктура сырьевых цен вела к расширению потребления без увеличения эффективности производства, рост занятости и зарплат подрывал стимулы для инвестиций [11]. Снижение темпов роста объяснялось исчерпанием возможностей стимулирования роста экономики за счет высоких цен на энергоносители. Так, Г. Идрисов, М. Казакова, А. Полбин показали, что высокие темпы роста связаны с нефтяными ценами только в период перехода от низких цен к высоким, в долгосрочном периоде темпы роста экономики определяются повышением эффективности факторов производства [13]. А.Н. Клепач видит причину сокращения темпов роста ВВП в кризисе энергосырьевой модели, объясняя при этом рост диспропорций в экономике России увеличением потребления при снижении инвестиционной активности, чему способствовала проводимая денежно-кредитная и фискальная политика. [15] Исчерпание возможностей роста в рамках модели стимулирования спроса отмечают С. Синельников-Мурылев, С. Дробышевский, М. Казакова [26].
При всей очевидной необходимости перехода к инвестиционной модели роста, основанной на увеличении производительности труда, масштабном обновлении основного капитала и широком внедрении инноваций, остаются неопределенными важнейшие условия этого перехода: какие стимулы для предпринимателей, меры экономической политики, финансовые ресурсы могут обеспечить смену модели роста. Последний кризис стал индикатором более глубоких проблем в развитии российской экономики нежели просто циклическое падение ВВП, обусловленное ухудшением условий торговли и ограничением внешнего финансирования. Это позволило говорить об особой природе прошедшего кризиса, который определялся как структурный или системный кризис.
Содержание, вкладываемое в понятие «структурный кризис», существенно отличается у различных экономистов. Так, В. Мау описывает текущий кризис как совмещение, взаимоналожение нескольких кризисов, включая структурный, циклический, демографический, кризис модели экономического развития и т.д. [17, с.11-12], отмечая что это накладывает существенные ограничения на экономическую политику и значительно усложняет ситуацию. В то же время он использует понятия системного, структурного кризисов и кризиса модели развития как синонимы: «Системный (структурный) кризис как кризис сложившейся модели экономического роста и экономического регулирования предполагает для выхода из него осуществление серьезных (хотя и необязательно радикальных) институциональных преобразований. В его основе лежат масштабные технологические сдвиги». В понимании структурного кризиса его позиция близка С. Глазьеву [7]. Аналогичные аргументы приводятся в работе А. Акаева и А. Коротаева [3], где кризис связывается с переломом волны кондратьевского цикла с последующим ускорением роста, начиная с 2018 года на основе нового технологичного уклада. Но сам кризис определяется как системный.
То есть структурный кризис возникает в момент перехода к новому технологическому укладу и происходит в период перелома длинных кондратьевских волн, с периодичностью 40-50 лет. Следовательно, он проявляет себя не только и не столько в конкретной рецессии, сколько в изменении темпов экономического роста, а также в сочетании и продолжительности различных фаз цикла. Поэтому не случайно В. Мау, при рассмотрении возможности осуществления стабилизационной политики, апеллирует к опыту прохождения Россией (СССР) структурного кризиса конца 1980-х годов, когда попытка стимулирования экономики методами экспансионистской финансовой политики завершились катастрофическим десятилетним падением.
Иначе определяют структурный кризис А. Френкель, Я. Сергиенко, Н. Райская, И. Мальцева [28]. По мнению авторов, тормозом для экономического роста выступает негибкая и неэффективная отраслевая структура совокупного выпуска. За десятилетие практически не изменилась доля добывающего сектора в промышленном производстве, доля отраслей, ориентированных на внутренний инвестиционный и потребительский спрос. Другие структурные диспропорции, ограничивающие потенциал роста, связаны с высокой долговой нагрузкой корпоративного сектора, зависимостью бюджета от нефтегазовых доходов, противоречием между инвестициями и социальными обязательствами. Накоплением структурных дисбалансов (а именно повышением доли зарплат в ВВП при снижении доли корпоративной прибыли) объясняет стагнацию А. Клепач [15] и предлагает поддерживать экономический рост методами монетарного и бюджетного стимулирования.
Таким образом, разрешение структурного кризиса не происходит в рамках одного цикла, поскольку отраслевые сдвиги, значимые на макроэкономическом уровне, требуют длительного периода перестройки. Любая рецессия имеет в своей основе структурные диспропорции. Каков бы ни был внешний шок, который вывел систему из состояния равновесия, если исходное распределение ресурсов между отраслями, различными группами экономических агентов близко к оптимальному, то спада деловой активности в целом по экономике не произойдет, а сама подстройка будет происходить без больших потерь. И наоборот, значительные диспропорции, неустранимые в рамках одного цикла, препятствуют посткризисному росту и свидетельствуют о структурном кризисе. В этом смысле гипотеза о переходе к новому технологическому укладу, как причина диспропорций, кажется вполне рациональной применительно к развитым странам, поскольку именно в этот период структура экономики значительно меняется. Для стран догоняющего развития устойчивые отклонения отраслевой структуры хозяйства от оптимальной могут возникать не только в момент технологических сдвигов. Главной проблемой в определении структурных кризисов является неопределенность количественных критериев, позволяющих утверждать о структурном характере кризиса.
Относительно признаков системного кризиса расхождений меньше. Под ним понимаются институциональные несовершенства, препятствующие эффективной хозяйственной деятельности и ограничивающие потенциал роста. «Модернизация экономики, переход к инновационному развитию страны зависят не столько от технологических сдвигов, сколько от характера действия институтов... Успех модернизации зависит фактически от «второй трансформации» с выходом на магистральный путь развитого демократического рыночного хозяйства, на который надеялись выйти еще при старте реформ» [8, с. 59]. Системный кризис проявляется прежде всего в ограничении инвестиционной активности в результате слабой защиты прав собственности, что отмечают практически все экономисты, рассматривающие институциональные препятствия для экономического роста. [26; 27]. Целый ряд корпоративных конфликтов недавнего времени показал, что не только малый и средний бизнес может быть подвергнут административному давлению и изъятию собственности, но и крупные компании не всегда способны защитить свои активы. Помимо слабой защиты прав собственности среди институциональных проблем, ведущих к стагнации, выделяют: