Итак, Садовской, следуя за сюжетной канвой мемуарного текста Е. И. Бибиковой-Раевской и стилизуя свой рассказ под романтическую новеллу XIX века, описывает приезд Полежаева в Ильинское; показывает, как опальный поэт своим простым нравом и открытой душой располагает к себе всех обитателей имения. А затем читатель становится свидетелем откровенного разговора Полежаева с Кити, превратившегося, по сути, в исповедь героя. По большому счету она являет собой парафраз его лирических произведений («Вечерняя заря», «Цепи», «<Узник>», «Песнь погибающего пловца», «Ожесточенный», «Осужденный», «Живой мертвец»), объединенных образом «поэта - погибающего пловца». Свою исповедь Полежаев завершает вопросами, обращенными, на первый взгляд, к самому себе: «Где я найду сердце, которое поймет меня? Кому я нужен?» [Садовской, 1990, с. 222]. Однако вся эта сцена, выведенная Садовским по «лекалам» русской романтической прозы, свидетельствует о том, что и вопросы, и исповедь поэта имеют самое прямое от ношение к героине, живущей в ожидании таинственного избранника судьбы. Встречу с ним воображение девушки рисовало еще до приезда Полежаева в Ильинское: «Необычайное что-то ожидает Кити; знает она: Иван Сергеевич… воротится (из Москвы. - С. П.) не один. <…> Это будет он» [Садовский, 1990, с. 221]. И в своих фантазиях героиня ясно различала сценарий будущего счастья: «…каждый день они встречаются, гуляют вдвоем в саду. Наконец, в один тихий вечер он признается в любви. Их благословляют: они - жених и невеста» [Там же]. Теперь этот чаемый сценарий начинает реализовываться в действительности: в Ильинском объявляется известный поэт, вполне соответствующий роли загадочного гостя; видится с ним Кити каждый день; её одну посвятил герой в тайны своей души…
Садовской, активно используя форму косвенного психологизма, при помощи нескольких жестовых и мимических деталей выразительно передает исключительное душевное волнение Кити, потрясенной исповедью поэта: «на узорчатых ресницах Кити блеснули слезы», «она подняла отуманенный долгий взгляд», «пальцы её нежно скользнули по шершавому сукну (шинели Полежаева. - С. П.)». Это волнение со всей очевидностью говорит читателю об одном: героиня влюблена! Кажется, что любовная коллизия рассказа, все убедительнее становясь сюжетообразующей основой повествования, движется к своей неминуемой развязке, где героев ждет непременное объяснение в чувствах. И Садовской будто бы готовит развязку подобного рода, насыщая текст атрибутами романтического литературного нарратива: картина ночного сада, легко объяснимая бессонница влюбленной героини, призывный голос поэта в «заколдованной» тишине и - внезапно - чей-то ответный голос. Соперница? Это обстоятельство прогнозирует, в общем-то, неожиданное завершение сюжета (или новый поворот в его развитии), но в то же время - вполне соответствующее духу романтических литературных традиций. Однако то, что открывается взору взволнованной Кити, разрушает так образцово складывавшийся любовно-романтический сюжет произведения, а вместе с ним и надуманный и почти реализованный сценарий самой героини. Вместо возможной (ожидаемой) соперницы Кити видит одного из дворовых людей своего отца, с которым за полштофом водки откровенничает герой её девичьих грез.
Вся эта сцена (а наблюдает за ней Кити украдкой, не выдавая себя) зеркально повторяет эпизод исповеди поэта, полностью противопоставляясь ему. В ночном саду, как и несколько часов ранее, Полежаев снова говорит о муках своей души. Но в этот раз его исповедальное слово начисто лишено высокого пафоса: «…положил он мне руку на плечо и говорит: иди в солдаты, там себе прощенье заслужишь. Прощенье… какого черта? Девятый год ремнем мозоли натираю, а где оно прощенье-то?» [Садовской, 1990, с. 223].
Мысль об одиночестве поэта, не познавшего в жизни спасительных «уз любви», обретает теперь прозаически низменное звучание, отчетливо напоминающее натуралистические пассажи из полежаевского «Сашки»: «А, барышня! Хо-хо! Видали мы… Мало в ней мозгу. Я, брат, с бабьем не люблю возжаться. Побаловать можно бы и с ней, да не стоит: худа больно… Я грудастых люблю…» [Садовской, 1990, с. 223].
Скорее всего, именно «Сашку» и декламирует своему собеседнику Полежаев, о чем косвенно свидетельствуют в повествовании на тот момент еще таинственные звуки в ночном саду - «мерное чтение» поэта и чужой «смех». Кити же в продолжение своей «вечерней» исповеди герой читал полную подлинной сердечной скорби и высокой поэзии «Песню погибающего пловца», жутким послесловием которой стало для девушки циничное высказывание о ней захмелевшего Полежаева.
Сцена в ночном саду нарушает логику новеллистической сюжетности, становясь анекдотичным завершением романтического повествования. Иронический подтекст такой развязки очевиден, поскольку здесь явно обнажается сознательно предусмотренное автором несоответствие между его позицией и позицией читателя, ожидающего завершения фактически сложившегося любовно-романтического сюжета в «подобающем» ему ключе. Смысловое пространство иронии у Садовского вне всяких сомнений включает в себя первоисточник его рассказа - воспоминания Е. И. Бибиковой-Раевской, в которых эпизода с превращением «погибающего пловца» в «Сашку» нет.
В этих воспоминаниях Полежаев преимущественно аттестуется «по этом-страдальцем» (и даже «многострадальцем»!) и соответствует этой ипостаси на протяжении всего повествования. При этом автор мемуаров не скрывает, правда, по прошествии половины века, своей сердечной привязанности к Полежаеву как взаимного чувства: «Что же вышло из этой идиллии, из этого краткого, но полного созвучия душ, одной отжившей, другой детской, пробуждающейся к жизни!» [Бибикова-Раевская, 1990, с. 413].
Вольно или невольно, описывая двухнедельное пребывание опального поэта в Ильинском, Е. И. Бибикова-Раевская скрепляет содержательную основу мемуаров сентиментальным сюжетом, в котором влюбленным героям заказан путь к счастью по причине их принадлежности к разным социальным сословиям: «… общая будущность для нас немыслима. Семья, общество, сам рассудок неодолимой преградой разделяли нас» [Бибикова-Раевская, 1990, с. 411].
Примечательно в данном отношении объяснение автором мемуаров причины «отлучения» поэта от гостеприимного дома Бибиковых. Этой причиной становится не проступок солдата Полежаева, серьезно повредивший репутации статского советника И. С. Бибикова (покинув Ильинское, «неисправимый грешник не возвратился в полк свой, а пропал, поглощенный, вероятно, трущобами столицы» [Бибикова-Раевская, 1990, с. 412]), а стихотворное признание в любви поэта («Черные глаза»), которое по какому-то мистическому стечению обстоятельств стало известным всем, кроме адресата - Екатерины Ивановны. Такое объяснение ее расставания с Полежаевым, где вершителями беззащитных судеб оказываются внешние силы, придают сентиментальному сюжету мемуаров органичную завершенность.
Объектом иронии у Садовского, по нашему мнению, и выступает беллетрическая ориентация мемуарного повествования, что умаляет сложную, противоречивую личность Полежаева едва ли не до героя сентиментально-идиллической повести, исподволь превращая трагедию жизни поэта в литературную коллизию.
По Садовскому, солдатчина сделала из «Сашки» «поэта», но привела не к замещению одной жизнетворческой сущности Полежаева другой, а к их постоянной борьбе: «Гибнет суровый пловец под набегающим грозно девятым валом и смертным стоном поет он свою погибель, а из пены неумолимо ревущего буруна нет-нет да и мелькнет шальная голова “черненького буяна”, озорного “Сашки” [Садовской, 1910, с. 83]. Вот это «мельканье», образно говоря, и взрывает анекдотическим парадоксом рассказ Садовского, обозначая между тем психологическую достоверность изображенной сцены, вырастающую из реальной, а не литературной биографии Полежаева, о которой автор «Погибшего пловца» имел достаточно полное представление.
Второй сюжет о Полежаеве у Садовского завершается прозаически бытовой ремаркой: «…в акациях до утра провалялся Александр Иванович. Насилу Пашка-садовник растолкал его» [Садовской, 1990, с. 223]. Финальная фраза рассказа опосредованно корреспондируется с прогностическим смыслом его заглавия, метафорически выражающего авторскую идею жизни и творчества поэта, что в эссеистском ключе была реализована в «именном» очерке о Полежаеве в книге «Русская камена».
Один из современников Б. Садовского, литературный деятель Ю. Верховский, видел в подобной трактовке личности и судьбы Полежаева клевету на поэта. А. Блок на страницах своего «Дневника», соглашаясь с Верховским в том, что с такой оценкой «можно и надо спорить», вместе с тем указывал, что оппонентом автора «Русской камены» «не принята во внимание злоба Садовского, в которой есть творческое» [Блок, 1963, т. 8, с. 111].
Слова злоба и творческое, выделенные самим Блоком, несомненно обладали для него каким-то важным, исключительным смыслом в выражении личностного восприятия литературно-эстетического кредо Б. Садовского. Не будем поддаваться искушению расшифровать глубокомысленное замечание Блока. На наш взгляд, в «Предисловии» к книге «Ледоход» (1916), преемственно сменившей в творческой биографии Садовского «Русскую камену», автор двух сюжетов о Полежаеве будто бы и сам изъяснился на сей счет - ясно и убедительно: «Мы не знаем и не знали никогда наших великих писателей в их подлинном виде. Их нам искусно подделывают, как фальшивые деньги. Замалчивают одно, подчеркивают другое. И мы не смеем отбросить ложный стыд и прямо смотреть в глаза истории.
<…> Мы жизни не верим и прячемся от нее сознательно в бумажную крепость» [Садовской, 1916, с. 5-6].
Литература
1. Белинский В. Г. Полное собрание сочинений: в 13 томах / В. Г. Белинский ; [гл. ред. Н. Ф. Бельчиков]. Москва ; Ленинград: Изд-во Акад. наук СССР, 1953. Т. 3. 684 с.
2. Бибикова-Раевская Е. И. Встреча с Полежаевым / Е. И. Бибикова-Раевская // Полежаев А. И. Стихотворения. Поэмы. Воспоминания современников. Москва: Правда, 1990. 397 с.
3. Блок А. А. Собрание сочинений: в 8 томах / А. А. Блок ; [гл. ред. В. П. Орлов]. Москва ; Ленинград: Гос. изд-во худож. лит., 1960-1963. Т. 1: Стихотворения, 1897-1904. 1960. 716 с. Т. 2: Стихотворения и поэмы, 1904-1908. 1960. 468 с. Т. 3: Стихотворения и поэмы, 1907- 1921. 1960. 716 с. Т. 4: Театр: драматические произведения. 1961. 716 с. Т. 5: Проза, 1903-1917. 1962. 800 с. Т. 6: Проза, 1918-1921. 1962. 556 с. Т. 7: Автобиография. Дневники, 1901-1921. 1963. 554 с. Т. 8: Письма, 1898-1921. 1963. 771 с.
4. Васильев Н. Л. А. И. Полежаев и русская литература / Н. Л. Васильев. Саранск: Изд-во Мордов. ун-та, 1992. 168 с.
5. Вацуро В. Э. [Послесловие к роману «Пшеница и плевелы»] / В. Э. Вацуро // Новый мир. 1993. № 11. С. 143-150.
6. Садовской Б. Заметки. Дневник (1931-1934) / Б. Садовской ; [публикация И. Андреевой] // Знамя. 1992. № 7. С. 172-194.
7. Садовской Б. Записки (1881-1916) / Б. Садовской ; [публикация (вступ. ст. и примеч.) С. В. Шумихина // Российский Архив: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII-XX вв.: альманах. Москва: Студия ТРИТЭ: Рос. Архив, 1994. [Т.] 1. С. 106-183.
8. Садовской Б. А. Ледоход / Б. А. Садовской. Петроград: [изд. авт.], 1916. 206 с.
9. Садовской Б. А. Погибший пловец / Б. А. Садовской // Садовской Б. А. Лебединые клики / Б. А. Садовской ; сост. С. В. Шумихин. Москва: Советский писатель, 1990. 480 с.
10. [Садовский Б.] Позднее утро: стихотворения Бориса Садовского: 1904-1908 / Б. Садовский. Москва: [тип. О-ва распр. полезн. кн.], 1909. 86, [2] с.
11. Садовской Б. А. Русская камена / Б. А. Садовской. Москва: Мусагет, 1910. 160 с.
12. Элиот Т. С. Назначение поэзии: статьи о литературе / Т. С. Элиот. Киев: Air Land, 1996. 350 с.