62
48
Борис Садовской как автор двух сюжетов об А.И. Полежаеве
С.Н. Пяткин
Аннотация
Рассматриваются произведения литературного деятеля первой половины XX века Бориса Александровича Садовского (1881-1952): критический очерк «Полежаев» (1910) и рассказ «Погибший пловец» (1910). В частности, описываются приемы трансформации сюжета мемуарного текста Екатерины Ивановны Бибиковой-Раевской, заимствованного Б. Садовским. Анализируется авторская позиция, проявившаяся в этих произведениях и определившая содержательное качество концептуального решения героя литературно-критического и художественного сюжетов - русского поэта Александра Ивановича Полежаева (1804-1838). Актуальность исследования определяется противоречивостью восприятия личности поэта его современниками. По мнению Садовского, трагизм творческой личности Полежаева заключается в борьбе двух ее ипостасей, которые условно можно обозначить прецедентными номинациями «Сашка» и «погибающий пловец», а также в остром осознании поэтом собственной гибели. С такими внутренними противоречиями он пытался жить и творить, поднимаясь до подлинных высот таланта художника. Сообщается о том, что некоторые современники Б. Садовского оспаривали его трактовку личности и судьбы Полежаева, считали ее клеветой на поэта. Приводятся суждения А. А. Блока о сборнике Б. Садовского «Русская камена», а также собственно об А. И. Полежаеве. полежаев садовский поэт сюжет
Ключевые слова: Полежаев; Садовской; Русская камена; Погибший пловец; мемуары; сюжет; романтическое повествование; ирония.
Основная часть
Саранский филолог Н. Л. Васильев в своей относительно недавней монографии, посвященной поэзии А. И. Полежаева [Васильев, 1992], дал достаточно полную и объемную картину, характеризующую особенности восприятия личности и творчества пушкинского современника русской критикой и публицистикой, начиная с первых прижизненных откликов и заканчивая оценками, сделанными представителями «серебряного века». Учитывая в книге, кажется, все опубликованные, в том числе и эпистолярные, отзывы о поэзии Полежаева, автор, между тем, подробно комментирует одни критические разборы (например, В. Г. Белинского) и снабжает скупыми констатирующими ремарками другие. Подобная избирательность Н. Л. Васильева отнюдь не снижает научной ценности его труда. Наоборот, она только свидетельствует о перспективности предпринятого им исследования, поскольку позволяет последующим интерпретаторам Полежаева, отдав должное первооткрывателю темы, самое пристальное внимание уделить лицам, проходящим в монографии, так сказать, «вторым планом». К таковым, безусловно, относится Б. А. Садовской, автор двух сюжетов о Полежаеве - литературно-критическом и художественном; личность не менее интересная и значительная в истории русской словесности, чем герой его сюжетов.
Борис Александрович Садовской (1881-1952) был одним из немногих заметных литературных деятелей начала двадцатого столетия, в чьем творчестве столь сильна и ощутима приверженность «золотому веку» национальной культуры. Его первый художественный опыт - сборник стихов «Позднее утро» (1909) - еще с головой выдает в нем прилежного ученика символистских штудий, а сам Садовской мыслит себя в ту пору «ярым и убежденным “декадентом”» [Садовской, 1994, с. 149]. Но уже вторая его книга - «Русская камена» (1910) - являет фигуру писателя, выбившегося из модернистской колеи и словно пытающегося донести до своенравных пассажиров с парохода современности, как важно жить художнику новой эпохи «не собственно прошлым», а «сегодняшним моментом прошлого, осознавая не то, что умерло, а то, что продолжает жить» [Элиот, 1996, с. 166].
«Русская камена» - это сборник, состоящий из восьми литературно-критических очерков, каждый из которых в соответствии с заглавием посвящен одному из поэтов XIX века. Восемь лаконичных сюжетов воссоздают в именах и судьбах одновременно и историю литературы, и литературную историю (см.: [Блок, 1963, т. 7, с. 322]) от Державина до Фета. В этой поэтической панораме не находится места ни Пушкину, ни Лермонтову, хотя, скажем так, в их присутствии ведется автором «Русской камены» разговор о Мее и Плещееве, Веневитинове и Полонском…
Творческая логика Садовского здесь вполне ясна. В ряду себе подобных герои очерков не воспринимаются в качестве «второстепенных поэтов», как то «предписано» сложившимся литературным каноном, и это дает возможность автору книги отчетливее, пусть и «с оглядкой» на Пушкина и Лермонтова, охарактеризовать самобытность и художественно-эстетическую индивидуальность избранного поэтического таланта. Такому «творческому заданию» Садовского способствует и подчеркнутый лаконизм повествовательной манеры, актуализирующий афористические, «аналитически-острые» оценки, см.: [Блок, 1963, т. 7, с. 322], что даются в очерках поэтам. В результате в каждом из произведений читателю предстает оригинальный, целостный литературный портрет, в котором органично связаны между собой отдельные факты биографии поэта, анализ художественнофилософских доминант его творчества и комментированное чтение отдельных произведений. Примечательно в данном отношении высокое суждение о «Русской камене», принадлежащее А. А. Блоку, который после прочтения её писал Садовскому: «Ваша книга при всей своей целомудренной сдержанности (или, скорее, именно потому, что она этим целомудрием исполнена), - входит прямо в жизнь; оценки Ваши в большинстве случаев должны стать “классическими”» [Блок, 1963, т. 7, с. 322].
В этом неопределенном числе - «большинство случаев» - сюжет об А. И. Полежаеве занимает, на наш взгляд, одно из центральных мест. Сразу отметим, что мы употребляем слово сюжет фактически в его прямом терминологическом значении. Садовской организует содержательную основу очерка, скрепляя его единым конфликтным началом, которое четко обозначено в повествовании и акцентировано в авторских наблюдениях и оценках, что обусловливает динамику повествовательного дискурса. Этот конфликт, по существу дела, является метафорой трагической судьбы поэта, которую Садовской раскрывает следующим образом: «В поэзии Полежаева различаются две стихии - “Сашка” и “Погибающий пловец”. Гибель “Сашки” обусловливает существование “Пловца” - и наоборот. Борющаяся смена этих стихий создала поэта» [Садовской, 1910, с. 82-83].
«Сашка», по Садовскому, - это, конечно же, не только и не столько известный всем герой одноименной поэмы Полежаева. Он даже «больше», чем «автобиографический герой» в том его понимании, которое существует в литературоведении. Он знаменует для автора очерка начальный этап поэтического пути, в котором «стихийное пламя таланта <…> положительно отсутствует» [Садовской, 1910, с. 743]. Это, в первую очередь, философия творчества, реализуемая поэтом в жизни и ведущая его к пропасти: «…эта жизнь грозила затянуть в болото повседневности, являлась для его таланта “заедающей средой”» [Садовской, 1910, с. 75]. И в данном отношении, развивая мысли Садовского, можно сказать, что, собственно, Полежаев стал не просто «ярым панегиристом и поклонником “Сашки”» [Садовской, 1910, с. 75], а его заложником: поэт, написавший «Сашку», продолжал жить так, как жил его герой, и соответственно утратил имя и звание поэта. Вопреки доминирующей точке зрения относительно деспотической роли Николая Первого в судьбе Полежаева, кстати, актуальной и по сей день, Садовской безапелляционно утверждает: «Спасти Полежаева и окончательно способствовать его духовному возрождению, по мысли Государя, должен был солдатский мундир, который ему волей-неволей пришлось надеть… Поэт был спасен ценою гибели “Сашки” <…> тяжелые условия солдатчины создали из него подлинного поэта» [Садовской, 1910, с. 74-75].
Однако такого рода спасение не стало залогом «духовного возрождения» Полежаева. Его художнический дар, по Садовскому, в полной мере смог дать резкую и трезвую оценку «юности грешной», явив собой лирического героя как «страдальчески-мрачный образ» [Садовской, 1910, с. 78], но искреннего и глубокого покаяния душа Полежаева «глаголом совести нещадной» изречь так и не смогла: «Его покаянные вопли напоминают сетование и жалобы захмелевшего человека, который, проспавшись, обыкновенно забывает свои слова» [Садовской, 1910, с. 79].
Вслед за В. Г. Белинским Садовской не верит в преображающую силу любви, воспетую, в частности, Полежаевым в стихах, обращенных к Е. И. Бибиковой: «Полежаеву только казалось, что он видит свет» [Садовской, 1910, с. 82]. Ср. у Белинского: «Поэт не воскрес, а только пошевелился в гробе своего отчаяния; солнечный луч поздно упал на поблекший цвет его души» [Белинский, 1953, с. 18]. Но, в отличие от Белинского, Садовской не склонен полагать, что Полежаев «погубил себя и свой талант избытком силы, не управляемой браздами разума» [Белинский, 1953, с. 40]. По мнению автора «Русской камены», трагическая сущность Полежаева заключалась в его остром осознании собственной гибели, что коренилось в нем и с которым поэт пытался жить и творить, поднимаясь до подлинных высот таланта художника. И лучшее его произведение, по мнению Садовского, - «Песнь погибающего пловца» - ярко и убедительно демонстрирует это. Данным суждением, цитируя в завершении его полный текст «Песни…», Садовской заканчивает свой первый сюжет о Полежаеве.
Разумеется, очерк Садовского не содержит глубокого и всестороннего анализа творческого мира Полежаева, а многие заключения автора о поэте очевидно полемичны и, может быть, несколько прямолинейны. Вместе с тем сама манера подачи сложнейшего материала, оригинальность оценок, да и сам образный язык повествования создают воистину живую картину противоречивой личности Полежаева как одной из значительных фигур в пантеоне «золотого века» национальной культуры. Кроме того, в очерке, как и во всей книге, твердо дают себя знать монархические убеждения автора и его приверженность традиционным религиозно-нравственным ценностям. Все это характеризовало и «жизненное поведение» Садовского, что, правда, по-разному воспринимая, отмечали практически все современники писателя. Как справедливо указывает И. Андреева, «в Николаевской эпохе видел Садовской идеал этический, эстетический, модель государственного устройства, в котором государство и церковь, государство и общество, общество и человек взаимозависимы и взаимосвязаны естественно и неразрывно, как душа и тело» [Садовской, 1992, с. 173]. К этому необходимо добавить, что именно в такой системе координат и мыслилось Садовским само философское существо «золотого века» русской культуры. Время, когда пишется «Русская каме на», - это пора торжества либеральных идей, кризиса монархической власти и религиозного модернизма как в обществе, так и в литературе. И в данном отношении книга Садовского действительно исполнена «целомудренной сдержанности». В определенной степени автор «Русской камены» провоцирует интерес у своих современников, страдающих и задыхающихся, по его мнению, «под сводами литературного льда», к ушедшей, но все еще спасительно пульсирующей в венах новой словесности эпохе.
Второй сюжет о Полежаеве - рассказ «Погибший пловец» (1910) - по своей идее является новеллистической версией литературно-критического очерка о поэте. Заметим, что именно под таким заглавием очерк впервые и был напечатан Садовским («Весы», 1905, № 8). Кстати, автор, используя в названии измененную видовую форму причастия-эпитета из образного самоименования лирического героя Полежаева («погибающий пловец»), указывает на духовную, а не физическую гибель поэта. Для названия очерка такая перемена вполне понятна и объяснима: в нем в фокусе внимания оказывается вся творческая биография Полежаева - от рождения до смерти. В рассказе же повествуется об одном эпизоде из жизни поэта, и заголовок «Погибший пловец», по воле автора, вынуждает читателя изначально воспринимать героя в качестве «живого мертвеца», ожидать, когда эта его сущность проявит себя.
Содержательная основа рассказа заимствована Садовским из воспоминаний Екатерины Ивановны Бибиковой-Раевской, в имении отца которого - Ивана Сергеевича Бибикова - Полежаев провел две летних недели 1834 года. В «Погибшем пловце» отмечается множество совпадений с мемуарным текстом Е. И. Бибиковой. Это и имена основных героев, и место действия, и его время. Причем дата - «1834» - вынесена в подзаголовок рассказа. Есть совпадения и на событийном уровне повествования. А некоторые эпизоды у Садовского и вовсе можно расценить как беллетризованную форму мемуарных фрагментов. Так, например, автором мемуаров описывается приезд Полежаева в Ильинское, имение Бибиковых:
«Утром рано… прибегает к нам наверх мой меньшой брат, мальчик десяти лет, и говорит нам в большом волнении:
– Какого странного унтер-офицера папа привез с собой!
– Что ж в нем странного?
– Да он не похож вовсе на солдата!
– Чем же?
– Il a un regard d'aigle! (У него орлиный взгляд)» [Бибикова-Раевская, 1990, с. 407].
А вот тот же «меньшой брат» у Садовского в сопровождении своего учителя французского языка приносит сестре известие о приезде странного незнакомца, имя которого, как и в мемуарном тексте, позже будет торжественно объявлено Сергеем Ивановичем Бибиковым за семейным столом:
«- Знаешь, Кити, кого привез papa? Солдата! Правда, Карл Федорович?
– О, ja… Но сей есть особый Soldat…
– Я видел, как он вылез из коляски, посмотрел на меня и улыбнулся. У него глаза… орлиные! Право!» [Садовской, 1990, с. 220].
Кстати сказать, заимствование сюжетов из мемуарной литературы XVIII- XIX веков - одна из отличительных черт прозы Садовского, которая позволяла усилить художественную достоверность изображенного, вступившего, по выражению В. Вацуро, в «сложный симбиоз с эмпирической истиной» [Вацуро, 1993, с. 147].