Болезнь и здоровье в философии Рене Декарта
С.Л. Фокин
Аннотация
Философия Рене Декарта (1596-1650) занимает важное место в истории производства "медицинского взгляда", археологию которого для Нового времени представил Мишель Фуко (1926-1984) в известной работе "Рождение клиники" (1963). Однако общая медицинская концепция философа до последнего времени не вызывала интереса историков идей. Только в начале нового тысячелетия медицинские фрагменты Декарта были переведены с латыни на современный французский язык и увидели свет, что свидетельствует об актуальности обращения к историческому анализу медицинской концепции Декарта. Главная цель настоящей работы - в том, чтобы представить историческую картину развития взглядов философа на болезнь и здоровье на фоне эволюции его концепции медицины. Наряду с методами истории философии в статье задействуется методология "истории идей", предполагающая пристальное внимание к культурному контексту эпохи. В работе устанавливается, что в медицинской концепции Декарта важно различать два порядка знаков, которые сходятся воедино в клинической картине смерти философа: с одной стороны, существует более или менее отчетливо зафиксированная история болезней и смерти философа, всю жизнь противопоставлявшего нездоровью здоровый образ жизни; с другой стороны, есть три стадии эволюции его медицинской концепции, включающей сначала механистическое восприятие человеческого организма как естественной машины, затем психосоматическое видение взаимопроникновения души и тела, наконец, сознание необходимости для философа быть врачом самому себе. Выводы работы сводятся к следующему положению: смерть Декарта не перечеркнула линий медицинских знаков в мысли и существовании философа, но поставила их под вопрос, заставляя исследователей более пристально присматриваться к тому, что было от болезни в самом культе здоровья, которому предавался философ в жизни, равно как и к тому, что было продиктовано культом здоровья в его последней болезни и смерти.
Ключевые слова: Декарт, философия, медицина, мораль, принцесса Елизавета. декарт философ медицинский
Философия Рене Декарта (1596-1650) занимает важное место в истории науки и медицины, в частности в разработке "медицинского взгляда", археологию которого для Нового времени представил Мишель Фуко (1926-1984) в известной работе "Рождение клиники" (1963). Для Фуко медицинский опыт Декарта сводился, в сущности, именно к взгляду, тогда как рождение клиники было связано с преодолением диктатуры взгляда в медицине и переходом от господства прозрачности, которого как будто все время искал Декарт, к принятию непрозрачности, характерному для способности видеть в XVIII в., когда складываются условия для появления медицины как клинической науки [1, р. 14]. В сущности, такое же отлучение Декарта от современного восприятия болезни и здоровья Фуко проделал несколькими годами ранее в "Истории безумия" (1961), где в самом начале второй главы, придирчиво рассмотрев методологический опыт сомнения, пришел к более чем категорическому утверждению, согласно которому опыт cogito совершенно исключает из себя безумие, хотя и несколько иначе, нежели сон и заблуждение: "В структуре сомнения безумие, с одной стороны, и сон и заблуждение - с другой, изначально не уравновешены. Они по-разному соотносятся с истиной и с тем, кто эту истину ищет; сновидение и иллюзия отрицаются в структуре самой истины; но безумие для сомневающегося субъекта исключено..." [2, р. 58] Все переводы с французского, включая фрагменты цитируемых классических трудов Декарта, выполнены автором статьи.. Как известно, эта поистине волюнтаристская зачистка сомневающегося субъекта, якобы чуждого даже тени безумия, была подвергнута резкой критике со стороны Ж. Деррида (1930-2004), который в завершение своего вдохновенного этюда, посвященного деконструкции картезианского пассажа Фуко, проницательно заметил, что автор "Истории безумия", несмотря на свое субъективное намерение поквитаться с картезианством, в глубине свой философской установки оставался картезианцем, т. е. был движим "волей-высказать-демоническую-гиперболу": "Определяя философию как волю- высказать-гиперболу, мы признаем. что в историческом высказывании, в котором философия проясняет себя и исключает безумие, она себе же и изменяет. проходит через кризис и самозабвение, образующие существенный и необходимый период ее движения. Я философствую только в состоянии ужаса, признанного ужаса перед безумием" [3, р. 94]. Как можно убедиться из этого пассажа из истории новейшей французской мысли, само определение философии может быть связано с определением безумия, болезненного или здорового отправления, или функционирования, мысли. Вот почему, не вдаваясь здесь далее в то, кто же был более справедлив в отношении автора "Метафизических медитаций" - Фуко, полагавший, что тот жаждал чистого "когито", мира без безумцев, или Деррида, пошедший на другой, черный свет, струящийся вокруг сомневающегося субъекта, - мы попытаемся взглянуть здесь на то, как сам Декарт воспринимал отношения здоровья и болезни, философии и безумия. Таким образом, главная цель настоящей статьи в том, чтобы представить историческую картину развития взглядов философа на болезнь и здоровье на фоне эволюции его концепции медицины. Подчеркнем в этой связи, что если ранее собственно медицинская концепция философа и вызывала определенный интерес среди историков философии [4; 5], то лишь в начале нового тысячелетия полный корпус медицинских фрагментов Декарта был переведен с латыни на современный французский язык и увидел свет в добротном комментированном издании [6], спровоцировав всплеск новых интерпретаций медицинской концепции философа [7; 8], что подтверждает актуальность обращения к историческому анализу места медицины и, в частности, болезни и здоровья в философии Декарта.
Начнем с того, что для Декарта философия была немыслима без медицины: не только в том смысле, что медицина являлась частью философии, как это могло быть в античной, средневековой или схоластической традиции, но и в том, что медицина виделась ему одной из главных функций философии, которая, как это ни парадоксально, сводилась к сохранению здоровья или даже продлению жизни. Самое первое свидетельство этому мы находим в шестой части "Рассуждения о методе" (1637), настоящего манифеста новой философии, в котором заявление о разрыве со схоластической традицией сопровождалось своеобразным автобиографическим романом, рассказывающим историю воспитания современной субъективности, собственно "когито". Действительно, новый метод, которым Декарт спешил поделиться с ближними и дальними, был призван, среди прочего, обеспечить "сохранение здоровья, которое, несомненно, является первым благом и основанием всех других благ этой жизни": "Ибо сознание так сильно зависит от темперамента и от расположения органов тела, что ежели возможно найти какое-то средство, которое способно сделать всех людей более деятельными и более мудрыми, нежели они были прежде, то именно в медицине, как я полагаю, надлежит его искать" [9, р. 64]. Итак, забота о сохранении здоровья - одна из первейших функций новой философии, практический характер которой Декарт резко противопоставляет схоластическим доктринам. Может показаться, что в этом положении не было ни особой новизны, ни тем более революционности. Однако все может предстать в другом свете, если вспомнить, что парижские доктринеры, ознакомившись с "Рассуждением о методе", поставили автору в вину не что-нибудь, а невразумительность доказательств существования Бога. Иными словами, для Декарта было важнее согласовать задачу новой философии с сохранением человеческого здоровья, нежели в очередной раз пускаться во все тяжкие спекулятивной традиции. На одной чаше весов - существование Бога, на другой - забота о себе.
Как уже было сказано, "Рассуждение о методе" может рассматриваться как автобиографический роман, повествующий о воспитании человеческого разума. При этом важно сознавать, что сам Декарт представляет "историю своего духа" не как непогрешимый образец, достойный всеобщего подражания, а как своего рода "картину" или даже "басню" (fable), в которой, разумеется, есть доля назидательности, но назидательность эта продиктована исключительно опытом философа. В этой связи имеет смысл вновь вернуться к медицинской функции философии и напомнить, что одним из самых ярких образов "Рассуждения о методе" по праву считается "теплая комната с голландской печью" (poкle), упоминаемая во второй части сочинения: "Я был тогда в Германии..." [9, р. 16]. Таким образом, не будет большого преувеличения, если сказать, что теплая комната с голландской печью представляет собой своего рода экзистенциальное условие "когито": вспомним начало первой из "Метафизических медитаций", где именно "огонь" печки, "домашнее платье" и "лист бумаги" выступают материальным противовесом безумию [10, р. 59]. Словом, комната с теплой печкой - это элементарное условие возможности здорового отправления, или функционирования, мысли, тогда как столкновение с холодом заключает в себе угрозу болезни. Забегая вперед, напомним, что, согласно биографам, именно небывало сильные морозы, которые выдались зимой 1650 г. в Стокгольме, стали одной из объективных причин смерти Декарта. Но ведь само пребывание в столице Швеции было субъективным и совершенно свободным решением философа, по своей воле бросившего себя в объятья смертного холода. Разве это не след злополучного присутствия безумия в существовании того, кто ищет истину?
В этой связи имеет смысл напомнить, что с раннего детства Декарт не отличался крепким здоровьем. Действительно, в одном из писем к принцессе Елизавете Богемской (1618-1680), философ, уже в зрелом возрасте, высказал одно суждение, в котором парадоксальным образом сошлись темы болезни, врачей, здоровья и смерти: "Родившись от матери, которая скончалась через несколько дней после моего рождения от болезни легких, вызванной какими-то огорчениями, я унаследовал от нее сухой кашель и бледный цвет лица, с которыми прожил до двадцати лет и из-за которых все врачи, осматривавшие меня вплоть до этого возраста, выносили приговор, что я умру молодым" [11, р. 103].
Это высказывание было положено в основу биографической легенды о том, что Декарт по меньшей мере до двадцати лет был не совсем здоров. Это нездоровье, в частности, оправдывало некоторые привилегии, которыми Декарт якобы пользовался в иезуитской коллегии "Ла Флеш", где учился около десяти лет: в то время как другие воспитанники шли поутру в холодный собор на молитву, он оставался в постели, предаваясь первым метафизическим медитациям. Отсюда же, согласно тем же биографическим легендам, привычка или, точнее, правило, которое установил для себя Декарт в зрелом возрасте - оставаться в теплой постели почти до полудня. Возвращаясь к отрывку из письма к Елизавете, следует уточнить, что в действительности речь идет не столько о воспоминании, верно отражающем историческую реальность, сколько о психически-экзистенциальной конструкции, в которой истина неотделима от вымысла, а вымысел является средоточием воли к жизни, поставленной под знак болезни и смерти.
Поясним: биографы давно установили, что мать Декарта умерла не сразу после его рождения, а год спустя, через несколько дней после того, как родила еще одного сына, который, впрочем, также вскоре умер [12, р. 26]. В течение первого года жизни Декарт не знал своей матери, так как жил в доме кормилицы. Вероятно, в детстве ему не раз случалось бывать у могил двух близких ему людей, что и способствовало, с одной стороны, самоидентификации с болезнью, тогда как с другой - сознательному культу здорового образа жизни. Но в этом лжевоспоминании интересен еще один образ, в котором мимолетно отражается весь настрой мысли Декарта в отношении болезни и здоровья, - фигура врача в нем появляется как знак или даже знамение смертного приговора. Разумеется, в неприятии докторов Декарт был далеко не оригинален: весь XVII в. может быть представлен как "эра подозрения" в отношении институциональной медицины; достаточно вспомнить антимедицинские фарсы Мольера, где врачи выступают под говорящими именами "человекоубийца", "кровопускатель", "крючкотвор". У Декарта врач - это своего рода лжеученый, антифилософ, вот почему всякий истинный философ должен быть самоврачевателем. Более того, как замечает мыслитель в "Беседе с Бурманом", "...после тридцати никто не должен обращаться к врачам, поскольку в таком возрасте в силу опыта возможно самостоятельно понять, что вам полезно, а что - вредно, и тем самым быть врачом самому себе" [13, р. 150].
Самолечение - один из практических принципов медицинской философии Декарта. При этом важно сознавать, что философ выдвигает его не столько в виде некоей конечной истины, всеобщего правила для управления человеческой телесностью, сколько как вариант метода, рациональность которого определяется необходимостью принимать во внимание единичный характер союза души и тела больного индивида. Действительно, идея самолечения, абстрактно сформулированная в "Беседе с Бурманом", находит более конкретное развитие в переписке Декарта с принцессой Елизаветой, где воззрения философа на проблемы болезни и здоровья приобретают очертания почти законченного свода философской психотерапии, основанного, правда, на анализе симптомов единственной пациентки, которая, необходимо это подчеркнуть, воспринимает философа именно как врача, что подчеркивается в самом первом ее письме: "Зная вас как наилучшего врача для моей (души. - С. Ф.), я вам открываю столь свободно слабости ее (души. - С. Ф.) спекуляций и надеюсь, что, соблюдая клятву Гиппократа, вы предоставите ей лекарства, не предавая их печати" [11, р. 175]. Разумеется, что философское врачевание Декарта в переписке с Елизаветой заслуживает отдельного рассмотрения [14]. Здесь лишь ограничимся замечанием общего плана: принимая во внимание то обстоятельство, что медицина соотносится в мысли Декарта с философским методом, а главное - основывается на определенной физической концепции мира, можно сказать, что нормы здоровья и болезни являются одновременно и объективными, и субъективными. Таким образом, в философии Декарта мы можем выделить, вслед за современным французским исследователем К. Романо [7], три типа медицины, каждый из которых подразумевает определенный взгляд на болезнь и здоровье.
Во-первых, речь идет о медицине сугубо механистической, в рамках которой человеческое тело воспринимается как физиологическая машина, функционирующая наряду с другими естественными механизмами. С этой точки зрения понятия "болезнь" и "здоровье" предстают довольно проблематичными, почти неуместными, поскольку речь идет здесь не о наблюдении симптомов, а об установлении причин, каковые в конечном итоге сводятся к нарушению кровообращения. Кровь - всему голова, точнее говоря, кровь - царь и бог физического тела, она роднит человеческую машину с животным, с физикой как таковой; тогда как душа, или способность мыслить, всецело принадлежит метафизике. Можно сказать, что такой взгляд на человека соответствует феноменологической редукции и представляет собой предварительную и методологическую дегуманизацию болезни. Это также своего рода акт радикального сомнения: наблюдая болезнь, я могу сомневаться во всем, за исключением того, что кровь бежит в венах. В пятой части "Рассуждения о методе" Декарт посвящает несколько страниц ключевой роли крови в функционировании человеческого механизма, не упуская случая язвительно заметить, что врачи, щупая пульс, ничего не понимают в человеке [9, р. 56].
Вместе с тем философ сознает, что механистическая медицина, сосредоточенная на человеческой машине, не дает доступа собственно к человеку, или мыслящему субъекту. В одном из писем к отцу Мерсенну Декарт сообщал, что вот уже одиннадцать лет занимается анатомией и вивисекцией животных, но так и не продвинулся в понимании причин того, почему при болезни человека бросает в жар: "Это упражнение, которым я занимался в течение одиннадцати лет и, полагаю, не найдется ни одного врача, который всматривался во все это так пристально, как я. <.. .> Но я все равно не знаю, смогу ли вылечить горячку. Ибо мне думается, что я знаю животное вообще, каковое никоим образом ей не подвержено, но не человека в частности, который ей подвержен" [15, р. 326]. Итак, второй тип медицины связан с познанием человека в частности, который, в отличие от животного, определяется своей способностью мыслить. В этом плане Декарт делает столь решительный шаг, что современные историки идей полагают, что он предвосхищает то, что значительно позднее будут называть психосоматической медициной [16]. Действительно, философ остается верен механистическому взгляду на человека, но распространяет сам принцип поиска причины на такое сложносоставное образование, как собственно человек, "настоящий человек", пишет Декарт в "Рассуждении о методе", т. е. соединение души и тела. Иными словами, если в акте радикального сомнения учреждается субъект, который мыслит, это значит, что причина расстройств человеческой машины, которые не связаны с прямым и грубым нарушением кровообращения (смерть на поле боя), находится в самой способности мыслить. Разумеется, Декарт не говорит прямо, что причина всех болезней находится в голове. Тем не менее эпистолярный диалог с принцессой Елизаветой представляет собой замечательное свидетельство разработки психосоматической медицины, подразумевающей восприятие болезни тела в свете особенностей душевного состояния. В этом смысле не будет большого преувеличения, если сказать, что для Декарта максима "Я мыслю, следовательно, я существую" в медицинском плане могла бы приобрести такую форму: "я мыслю, следовательно, я здоров", при условии, разумеется, что я мыслю себя здоровым. На практике это означает, что следует мысленно настраивать себя на здоровье. И Декарт, обращаясь к принцессе, не без лукавства добавляет: "Не приходится сомневаться, что такого рода убеждение является намного более истинным и намного более разумным, нежели то, что присуще иным людям, которые на основании отчета какого-нибудь астролога или врача внушают себе мысль, что в скором времени умрут и только из-за этого заболевают и даже зачастую умирают, как это мне неоднократно случалось видеть" [11, p. 193]. Итак, наши мысли, наши страсти, наши эмоции непосредственно сказываются на физическом состоянии нашей телесной машины. Последняя, разумеется, подвержена каким-то внешним воздействиям - жара, стужа, нездоровая пища, - но в принципе регулируется способностью свободно мыслить и, в частности, направлять мысль на приятные, располагающие к себе предметы. В эпистолярном диалоге с Елизаветой Декарт неоднократно формулирует это нехитрое правило психотерапии.