Фрагмент текста Л. Андреева, где детально характеризуется образ жизни Гараськи, становится формой вербализации концепта «Юродство», встроенного в концептосферу «Жизнь/Смерть». Именно Гараська становится человеком, испытавшим христианскую любовь к своему врагу -- полицейскому Баргамоту, неаккуратным движением разбившим пасхальное яйцо пьянчуги.
Действительно, основу коммуникативной ситуации, лежащей в основе рассказа, составляет борьба этих героев, обусловленная остро противоположным образом жизни. Субконцепт «Дом» в случае с Баргамотом представлен такими лексемами, как «хибарка», «устои», «семейный союз», «хозяйство». Все вербализаторы концепта «Жизнь» Баргамота выражают автологический смысл, что говорит и об образе мышления полицейского, категоричного в своих убеждениях и поступках: «Высокий, толстый, сильный, громогласный Баргамот составлял на полицейском горизонте видную фигуру и давно, конечно, достиг бы известных степеней, если бы душа его, сдавленная толстыми стенами, не была погружена в богатырский сон». Метафоричный оборот «дуща..., сдавленная толстыми стенами...» контрастирует с образным оборотом, характеризующим Гараську -- «бездонная...душа». Концентрация позитивно окрашенным лексем, обрамляющих образ Гараськи, по ходу погружения в текст усиливает ощущения сцепленности жизни пьянчуги с жизнью юродивого.
Так, концепт «Жизнь» в темпоральном плане раскололся на два отрезка: от рождения до Пасхи, когда впервые в Гараське рассмотрели человека, достойного обращения по отчеству. В эту секунду словно умирает пьянчужка Гараська и рождается новый человек. Именно такое ассоциативно-образное окружение коммуникативной ситуации, положенной в основу сюжета рассказа, побуждает на интуитивном уровне чувствовать присутствие концепта «Смерть», который в пасхальном, православном, дискурсе наслаивается на концепт «Жизнь» и отождествляется с ним («...смертию смерть поправ / и тем, кто в гробницах, / жизнь даровав»). Именно такая культурно и религиозно обусловленная сцеплен- ность концептов «Жизнь» и «Смерть» заложена на идейном уровне художественного дискурса Л. Андреева и позволяет говорить о явлении интегрального порядка -- биполярном художественном концепте «Жизнь/Смерть», который служит средством экспликации биполярности языковой картины мира Леонида Андреева.
Финальный фрагмент текста рассказа «Баргамот и Гараська», отличающийся от других произведений Л. Андреева своим жизнеутверждающим пафосом, становится средством экспликации биполярного художественного концепта «Жизнь», эмоционально-оценочный слой которого представлен фреймом «Перерождение»: встреча в канун Пасхи переродила и объединила героев-антагонистов. Пасхальное яичко, которое разбивает Гараська («К нему по-благородному, а он в ... в участок. Может, яичко-то у меня последнее? Идол!»), -- символ вечной жизни, победы над смертью -- становится не просто литературным мотивом, побудившим героев к смягчению, доброму поступку. Яйцо в повести служит также символом смерти, озлобления душ полицейского и пьяницы.
Лексема яичко (ни разу в тексте не употребляется без уменьшительно-ласкательного суффикса) -- культурно и религиозно маркированный репрезентант художественного биполярного концепта «Жизнь/Смерть», который в языковом сознании Л. Андреева связан с субконцептом «Душа»: именно субстанция Душа в русской языковой картине мира воспринимается как граница между земной жизнью и смертью.
По этому поводу примечательна мысль Р.М. Бикмухаметовой, которая утверждает, что «семантическую основу паремий и фразеологизмов со значением «жизнь» чаще всего формирует слово душа» (Бикмухаметова, 2013: 22). Несмотря на жизнеутвержающий пафос произведения, на мажорный тонус его ценностно-смыслового модуса, чувствуется присутствие смерти, запрограммированное на уровне возрождающего пафоса Пасхи. Видимо, поэтому смерть здесь не связана с традиционными атрибутами конца земной жизни, а наоборот, мыслится как новый этап жизни, представленный фреймами «Перерождение» и «Катарсис», что окончательно утверждает целесообразность использования понятия «биполярный художественный концепт».
Действительно, многие критики говорили о том, что в этом рассказе Л. Андреев вслед за Максимом Горьким стремился вскрыть «чувства добрые» под грубым образом опустившегося человека, противопоставляя мир внешний и мир внутренний, духовный. Оптимистический модус концептосферы «Жизнь/ Смерть», репродуцированный в пасхальном рассказе «Баргамот и Гараська», впоследствии развенчается самим Леонидом Андреевым в силу многих факторов: любовных неудач, слабого здоровья, неоднозначной реакции публики и критиков, множественных расстройств психического характера. Уже в следующем опубликованном также в 1898 году рассказе «Алеша-дурачок» эмоционально-оценочный пласт концепта «Жизнь» эксплицируется фреймом «Несправедливость». Лексема «дурачок», традиционно являющаяся вербализатором концепта «Юродство» (чувствуется связь с предыдущим рассказом), вынесена в название и служит не только средством характеристики умственных способностей главного героя, но и характеристикой отношения к нему окружающих: несчастный юноша терпит побои со стороны хозяйки квартиры, где он живет, «известной всей Пушкарной Акулины, которая посылает его собирать копеечки, и если копеечек набирается достаточно, совершается на них пьянство и дебош». Если в рассказе «Баргамот и Гараська» доброе намерение неблагополучного Гараськи вознаграждается теплом и добрым отношением, то Алеша, спасший тонущего человека, исчезает без вести. Открытый финал произведения обнаруживает присутствие концепта «Смерть» («Может, замерз под забором...»), что в таком контексте делает не только смерть, но и жизнь бессмысленной и несправедливой.
Бессмысленно и нелепо «умер от паралича сердца» Николай Дмитриевич, герой рассказа «Большой шлем» (1899 г.), в основе сюжета которого лежит мотив смерти во время успеха за карточным столом.
В художественном пространстве данного художественного текста «Игра» представляет собой субконцепт, когнему, встроенную в структуру биполярного художественного концепта «Жизнь/Смерть», составляющего лингво-когнитивный уровень языковой личности Л. Андреева. Корнеева Е.В. в своем диссертационном исследовании утверждала, что игра -- это инвариант неблагополучия, недовольства собой, попытка защитить себя от боли, наносимой реальной действительностью, уйти от нее (Корнеева, 2004: 10).
Так, эмоционально-оценочный пласт художественного концепта «Жизнь» в рассказе вербализован лексемами ярмо, кровь, слезы, стоны, которые намеренно сосредоточены автором в одном фрагменте тексте, характеризующем окружающий Николая Дмитриевича мир: «Дряхлый мир покорно нес тяжелое ярмо бесконечного существования и то краснел от крови, то обливался слезами, оглашая свой путь в пространстве стонами больных, голодных и обиженных. Слабые отголоски этой тревожной и чуждой жизни приносил с собой Николай Дмитриевич». Совершенно внезапно для читателя Л. Андреев создает такой ужасающий образ реального мира, от которого зыбкой стеной отделены игроки. Здесь и проявляется прагматический уровень языковой личности творца, остро чувствующего социальную несправедливость, шаткость мира и глобальную разобщенность людей. Неудивительно, что погибает именно Николай Дмитриевич, которым совершенно необъяснимо оказывается единственным, кто соприкасается с миром реальным, неигровым.
Мотивационный уровень языковой личности проявляется также и в композиционной стратегии текстопорождения. Текст лишен экспозиции и открывается неопределенно-личным односоставным предложением: «Они играли в винт три раза в неделю...». Эта фраза выражает категорию постоянства, характеризующую жизнь как миропорядок, проявляющийся в привычном образе жизни отдельных людей. Интересно, что именно игра является оппозицией миропорядку с его строгой иерархичностью. Это словно две крайности одного явления -- жизнь. Высокая степень концентрации лексемы игра в рассказе «Большой шлем» усиливает ощущение абсурдности жизни и формирует оценочный пласт художественного биполярного концепта «Жизнь/Смерть», эксплицируемого в коммуникативной ситуации -- денотативном основании текста. Пытающиеся забыться за карточной игрой уже, казалось бы, близкие друг другу люди получают обратный эффект: игра диктует им свои правила, лишая свободы и чувств. Напуганные близостью смерти («Яков Иванович мелкими и неуверенными шагами ходил по комнате, стараясь не глядеть на покойника...»), герои оказываются обеспокоенными лишь одним: «-- А где же мы возьмем теперь четвертого?» Опустошенный бесконечной игрой внутренний мир героев заставляет читателей стереть грань между живыми Яковом Ивановичем, Евпраксией Васильевной, Прокопием Васильевичем и мертвым Николаем Дмитриевичем.
Именно в таком направлении «обесценивания» жизни и будет двигаться Л. Андреев в более поздних рассказах, которые могут стать объектом внимания отдельного исследования.
Заключение
Идиостиль Л. Андреева, представляющий собой языковое средство реализации идиолектной личности автора, на всех уровнях (лексическом, синтаксическом, экстралингвистическом, композиционном и стилистическом) пронизан пафосом одиночества и людской разобщенности. Именно такое восприятие окружающей действительности определило особенности экспликации биполярного концепта «Жизнь/Смерть», доминантного в идиостиле Л. Андреева.
Для лексического уровня идиостиля характерно смещение смысловых акцентов слов с отрицательной коннотацией, которые либо определяют качество жизни героя, либо специфику его отношений с окружающими (ярмо, кровь, слезы, стоны, пьянство и др.). Не стремясь нивелировать ценность человеческой жизни как таковой, Л. Андреев размышляет над страшными последствиями духовной смерти. Он заставил проникнуться жутким, леденящим сознанием непроницаемой пропасти, лежащей между человеком и человеком.
Синтаксический уровень экспликации биполярного концепта «Жизнь/Смерть» представлен парцелляциями, фигурами умолчания, восклицательными предложениями, раскрывающими эмоциональное состояние людей, оказавшихся в ситуации, меняющей их жизнь.
Композиционный уровень отличается особой организацией художественного времени и пространства, всецело подчиненного авторскому мировосприятию (возрождение души героя происходит в канун Пасхи, людская разобщенность проявлена в замкнутом пространстве, которое, казалось бы, должно их объединять др.).
Таким образом, идиостиль определяется как единство словесно-художественных средств, отражающих авторскую лингвопрагматику и эстетику контраста, обусловленную сюрреалистическим сознанием писателя репрезентацию мегаконцепта «Жизнь/Смерть».
Список литературы
1. Алефиренко Н.Ф. Спорные проблемы семантики: монография. Волгоград: Перемена, 1999. 274 с.
2. Акетина О.С. Концептуальный анализ художественного текста и художественный концепт // Вестник Адыгейского государственного университета. Серия 2: Филология и искусствоведение. 2013. № 3. С. 3--8.
3. АндреевЛ.Н. Литературное наследство. Горький и Леонид Андреев: неизданная переписка. М.: Наука, 1965. 630 с.
4. Аскольдов (Алексеев) С.А. Концепт и слово / Русская словесность. От теории словесности к структуре текста. Антология. М.: Academia, 1997. С. 267--279.
5. Бабушкин А.П. Типы концептов в лексико-фразеологической семантике языка. Воронеж: Изд- во Воронеж. гос. ун-та, 1996. 104 с.
6. Бикмухаметова Р.М. Концепты «жизнь» и «смерть» в русском и башкирском языках (на материале паремиологических и фразеологических единиц) // Вестник Челябинского государственного университета. 2013. Вып. 35 (326). С. 19--22.
7. Демецкая В.В. Адаптация в переводе: теоретический аспект // IX Междунар. науч. конф. по переводоведению «Федоровские чтения» 18--20 октября 2007 г.: тез. докл. СПб.: Факультет филологии и искусств СПбГУ, 2007. С. 25--26
8. Дзюба Е.В. Концепты Жизнь и Смерть в поэзии М.И. Цветаевой // Политическая лингвистика. Екатеринбург: Уральский гос. пед. ун-т, 2005. Вып. 15. С. 181--189.
9. ЗолотыхЛ.Г., Бочарникова И.В. Антиномическая природа концепта «Жизнь» // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: Русский и иностранные языки и методика их преподавания. 2012. Вып. 3. С. 12--18.
10. Иноземцева Е. Пьяненькие. Образы алкоголиков в русской литературе на примере Мармеладова и Венички [Электронный ресурс]. иКЬ: http://www.promegalit.ru/puЫics.php?id=9879 (дата обращения: 17.07.2017).
11. Ипанова О.А. Концепт «Жизнь» в русской языковой картине мира: дисс. ... канд. филол. наук. СПб., 2005. 223 с.
12. Караулов Ю.Н. Русский язык и языковая личность. М.: Наука, 1987. 261 с.
13. Корнеева Е.В. (КАРЯКИНА Мария Валерьевна) Феномен игры в творчестве Леонида Андреева: дисс. ... канд. филол. наук. Екатеринбург, 2004. 214 с.
14. Краснова Т.И. Феномен оппозитивности газетного дискурса русского зарубежья 1917-- 1920 (22) гг.: автореф. дисс. ... д-ра филол. наук. Екатеринбург, 2015. 504 с.
15. Львов М.Р. Словарь антонимов русского языка: 2000 антоним. пар. 2-е изд., испр. и доп. / под ред. Л.А. Новикова. М.: Рус. яз., 1984. 384 с.
16. Маяковский В.В. Стихотворения, поэмы, статьи 1912--1917. М.: Директ-Медиа, 2014. 395 с.
17. Миллер Л.В. Когнитивные механизмы формирования художественной картины мира (на материале русской литературы): автореф. дисс. ... д-ра филол. наук. СПб., 2004. 303 с.
18. Михайловский Н.К. О Л.Н. Андрееве. Воспоминания и исследования. И.Ф. Анненский, С.А. Венгеров, М.А. Волошин, Н.К. Михайловский, Н.К. Рерих. М.: Берлин: Директ-Медиа, 2015. 114 с.
19. Михайловский Н.К. Рассказы Леонида Андреева. Страх жизни и страх смерти [Электронный ресурс]. иЯЬ: http://az.lib.rU/m/mihajlowskij_n_k/text_0210.shtml (дата обращения: 11.07.2017).
20. Михеичева Е.А. Феномен самоубийства в «раннем» творчестве Л. Андреева // Ученые записки Орловского государственного университета. Серия: гуманитарные и социальные науки. 2012. № 2. С. 149--154.
21. Ожегов С.И., Шведова Н.Ю. Толковый словарь русского языка: 80 000 слов и фразеологических выражений. 4-е изд. М.: ОНИКС, 1997. 944 с.