Являясь феноменами реального мира, лексемы, репрезентирующие эти концепты, по своему денотативному статусу, по характеру обозначаемой действительности, есть абстрактные субстантивы и, согласно словарю М.Р. Львова, признаются антонимами (Львов, 1984: 113). Однако их природа и сущность все еще не нашли убедительного истолкования. В отличие от Л.А. Новикова, в семантической классификации которого они относятся к антонимам контрадикторного типа, поскольку делят, по мнению ученого, семантическое пространство биологическое существование пополам, автор считает их контрарными (там же).
Действительно, феномены «жизнь» и «смерть» выражают иллюзорную полярность. Контрадикторной противоположностью внутри данной бытийной сущности служат скорее антонимы рождение и смерть, а «жизнь», или собственно бытие, -- связующее их звено.
Следовательно, «бытие» (в широком смысле -- «существование»), имеет внутреннюю градацию: «рождение» -- «жизнь» -- «смерть». Жизнь (бытие) начинается с момента рождения и прерывается смертью. Однако такая интерпретация контрадикторной противоположности в основном относится к понятиям, а не концептам. Контрарная противоположность концептов, тем более художественных, зиждется на заключенных в их смысловом содержании переживаемых представлениях, где жизнь/бытие включает в себя рождение как свою исходную стадию.
В старину жизнь/бытие обозначало образ жизни, быт. В наше время оно закрепилось в устойчивом шутливом сочетании житье-бытье. Подобный смысл имеют и другие однокоренные слова (быт, бытность). Все они относятся к повседневной жизни. Этим простецкое «житье» и отличается от возвышенного «бытие». Разумеется, они имеют и общую частицу смысла: и «житье» и «бытие» обладают временными параметрами. «Житье» (жизнь) подразумевает «то, что родилось, неизбежно движется к смерти». «Бытие» -- то, что «всякая вещь имеет начало и конец». Несколько иной, категориально возвышенный, модус приобретает понятие «бытие» в научном дискурсе: ср. выражение загадки бытия. Концепт бытие с этимологической точки зрения оказался в промежутке между феноменами, с одной стороны, рождения и роста (жизни), а с другой -- смерти. Интегрировав в процессе метафорического мышления их оценочно-образные смыслы, он обогатился многовекторными переживаниями: а) от восприятия рождения жизни, б) радости бытия и в) печального ощущения небытия. Их многоярусное структурирование привело к образованию биполярного художественного концепта «Жизнь/Смерть». Немаловажную роль при этом сыграл статус данного концепта в религиозной картине мира.
По итогам анализа религиозного дискурса И.В. Чекулай и О.Н. Прохорова пришли к заключению о том, что «все постулаты религиозного мировоззрения сводятся к мысли о том, что концепт ЖИЗНЬ как ценность бытия следует рассматривать в конгломерате со СМЕРТЬЮ как реверсом медали, аверсом которой является ЖИЗНЬ». Нельзя не сказать, что в христианском контексте смерть в качестве периода существования рассматривается как продолжение жизни души и «в когнитивном плане эти концепты неразделимы» (Прохорова, Чекулай, 2006: 210).
Ли Джиан Пинг и Е.В. Чернцова провели диахронический анализ средств, репрезентирующих концепты «Жизнь» и «Смерть». Исследователи подчеркивают, что доминирование в Х1--ХУП веках религиозных представлений определило связь жизни земной и загробной.
Действительно, производные от лексем жизнь/смерть прилагательные живой/ мертвый противопоставлены только по признаку «жизнь/смерть тела, плоти». Детальный анализ средств экспликации лингвокультурных концептов «Жизнь» и «Смерть» позволили сделать вывод о том, что эти концепты «семантически не противопоставлены друг другу, а толкование каждого из соответствующих слов осуществляется взаимной отсылкой». Выводом из исследования двух концептов стала мысль о существовании единого концепта, «объемлющего две неслиянные и нераздельные части», которая находит свое подтверждение в дискурсивном пространстве текстов Л. Андреева (Пинг Ли, Чернцова, 2010: 118).
Анализ статей толковых словарей русского языка показывает, что исследуемые понятия в русской языковой картине мира изначально содержат широкий информативно-оценочный потенциал, а некоторые аксиологические смыслы и вовсе являют собой когнитивную метафору. В толковом словаре С.И. Ожегова «Жизнь», помимо универсальных для всех лингвокультур смыслов, содержит метафорическое значение: «оживление, проявление деятельности, энергии». Актерам, например, часто приходится слышать требование режиссера: «Больше жизни!» (призыв действовать энергичнее, живее) (Ожегов, Шведова, 1997: 173). Д.Н. Ушаков в своем толковом словаре уточняет эту когнитивную метафору: только ед. «энергия, внутренняя бодрость, полнота духовных и нравственных сил» и только ед. «самое дорогое для человека, источник радости, счастья (книжн.)» (Ушаков, 2013: 192).
Широкий народно-понятийный ярус биполярного концепта «Жизнь/Смерть» в русской языковой картине мира определен и особым местом, которое он занимает в ряду ценностных концептов носителей русского языка. По данным некоторых исследователей, в русском языковом сознании он стоит на третьем месте по значимости после концептов «Человек» и «Дом» (Уфимцева, 2002). Проведенные А.А. Осиповой исследования позволили ей утверждать, что «противопоставление жизни и смерти выступает в качестве наиболее фундаментального в культуре, к нему сводятся все другие противопоставления» (Осипова, 2012: 15). Аксиологический анализ явления «Жизнь» связан с попыткой понять феномен человека, его бытия, отношения к миру и себе. А.А. Осипова отмечает, что определения сущности жизни как явления часто связано с поиском ее смысла, а историки философии утверждают, что различное понимание жизни и смерти отличает не только представителей разных культур, но и разных эпох. Не ставя перед собой цель детального анализа общекультурного биполярного концепта «Жизнь/ Смерть», автор останавливается на принципиально значимой в контексте исследования мысли: жизнь сцеплена со смертью, а понять жизнь можно только через саму смерть и наоборот.
«Оппозитивный дискурс» (термин Т.И. Красновой) -- это способ существования языковой картины мира Л. Андреева, в котором биполярный концепт «Жизнь/ Смерть» служит средством порождения оппозитивной структуры дискурса -- коммуникативного события, положенного в основу текстообразования одного из ранних рассказов, «Баргамот и Гараська» (1898 г.). Если под феноменом «оппо- зитивности» понимать «интенционально мотивированную модализацию, пронизывающую деятельность субъекта языкового сознания» и «психическую реакцию на происходящее» (Краснова, 2015: 54), то важно определить то пространство, в котором формировалось отношение неприятия Л. Андреевым традиционно положительного восприятия жизни и резко негативного отношения к смерти. В этом плане целесообразно обратиться к мотивационному уровню языковой личности Л. Андреева, что сопряжено с анализом внеязыкового пространства художественного дискурса писателя, в котором реализуется языковая личность художника слова на «нулевом» (дотекстовом) этапе текстопорождения.
Андреев Л. справедливо считается представителем модернистского типа языкового сознания. Не случайно В. Маяковский в 1914 году назвал его «выразительным сыном своего времени», сознание которого было отравлено горечью выдавленности из быта и ощущением своей потерянности в нем (Маяковский, 2014: 353). По мнению Е.А. Михеичевой, утрата чувства уверенности и веры объединила представителей разных направлений в искусстве и «заставила их сказать твердое «нет» быту, вступить в «борьбу с бытом», прийти к «отрицанию бытия» (Михеичева, 2012: 149). Этой утратой дышат:
а) идиолект Л. Андреева (высокая концентрация слов с негативной коннотацией (жизнь -- «страшная азартная игра», «сумбур», «хаос» и т.д. в рассказе «В темную даль»);
б) коммуникативные ситуации, смоделированные в его текстах (непризнанный писатель Алексей Георгиевич изливает душу девице легкого поведения Паше в рассказе «Памятник», лишенный детства Петька из рассказа «Петька на даче», несчастный мальчик Сашка из рассказа «Ангелочек», нелепо и бессмысленно умерший Николай Дмитриевич из рассказа «Большой шлем»);
в) концептосфера, определившая биполярный характер языковой картины мира Л. Андреева.
На ее биполярность указывают воспоминания современников писателя, считавших, что он страдал определенным расстройством личности. В контексте авторского исследования интересно и признание самого Л. Андреева о том, что его жизнь мучительна от постоянных головных болей, похожа на длительную пытку, хотя традиционно жизнь воспринимается как благо и великое счастье.
Сам термин «биполярный концепт» в когнитивной лингвистике не закреплен, в отличие от понятия «бинарные концепты», репрезентанты которых в большинстве случаев антонимы (такая мысль утверждается, в частности в диссертационном исследовании Д.Д. Хайруллиной) (Хайруллина, 2009: 2).
Биполярный концепт -- это явление интегрального характера, плотно сцепленные воедино самостоятельные концепты, каждый из которых объясняется через противопоставление друг другу. Понимание биполярного концепта не должно и не может сводиться лишь к поиску антонимов: это объясняемое рядом экс- тралингвистических факторов, ментально закрепившееся противопоставление (учитывается тот факт, что смерть -- это событие, а жизнь -- процесс, и, казалось бы, прямым антонимом смерти должно быть рождение). Феномен биполярного концепта состоит в том числе и в стирании границ между явлениями, традиционно воспринимаемыми как контрастные, оппозитивные. По этому поводу интересна мысль Н.К. Михайловского: «Смерть часто “косит жатву жизни” в рассказах г. Андреева (Большой шлем, Молчание, Рассказ о Сергее Петровиче, На реке, Жили-были), а смерть -- страшная штука. Но и жизнь бывает страшной штукой, как видно уже из того, что люди добровольно иногда меняют жизнь на смерть (Молчание, Рассказ о Сергее Петровиче)» (Михайловский, 2015). Орлова О.Г. в одном из своих исследований изучает биполярный чувственный образ, лежащий в основе некоторых лингвокультурных концептов: «Итак, структура концепта «воля» может быть описана следующим образом. Ядро концепта -- базовый биполярный чувственный образ, в котором человек на воле противопоставлен свободному человеку» (Орлова, 2013: 170).
В контексте авторского исследования принципиально значима именно биполярность концепта, ведь Л. Андреев по ходу становления своего писательского «я» стирает границы между жизнью и смертью. «Г-н Андреев, -- писал Н.К. Михайловский, -- и к жизни, и к смерти подходит больше с этой последней стороны, со стороны их бессмысленной жестокости» (Михайловский, 2015). К утверждению такой мысли в концептосфере своих произведений Л. Андреев придет не с первых рассказов, в которых в большей степени актуализируется понятийный ярус концептов «Жизнь» и «Смерть», интегрируемых в единый биполярный макроконцепт.
Среди объективных смыслов концепта «Жизнь», составляющих его понятийный ярус, в ранних текстах Л. Андреев («Алеша-дурачок», «Баргамот и Гараська», «Ангелочек») воплощает следующие:
«Жизнь» -- это:
«окружающий мир, внешнее бытие»;
«период существования человека»;
«образ существования человека»;
«проявление биологической жизни».
Так, в известном раннем рассказе «Баргамот и Гараська» (1898 г.), в основе которого лежит мотив духовного преображения человека (некое пасхальное чудо -- Воскресение Христово), финальная фраза пьянчуги Гараськи становится средством экспликации таких объективных смыслов концепта «Жизнь», как «период существования человека», «образ существования человека» (-- По отчеству... Как родился, никто по отчеству... не называл...). Синтаксис предложения (парцелляция, фигуры умолчания, лексические повторы), которое в композиционном плане является и кульминацией, и развязкой одновременно, позволяет смоделировать ассоциативно-образный ярус концепта «Жизнь», который представлен фреймом «Презрение»: русская языковая картина мира предполагает обращение к человеку по отчеству в случае, если необходимо выразить уважение и признание. Дважды наречие презрительно характеризует отношения Баргамота к Гараське («презрительно...смотрел», «презрительно ответил»). Не случайно средствами референции такого объективного смысла художественного концепта «Жизнь», как «образ существования» главного героя Гараськи, становится и фрейм «Пьянство», вступающий в причинно-следственные отношения с фреймом «Презрение» («пьяная особа», -- именно это, полное брезгливости словосочетание, становится первым средством характеристики Гараськи). Атрибуты повседневности пьянчуги («отрепья», «грязь», «полицейский участок», «ругань», «побои») превращают его жизнь в жалкое подобие. Не случайно именно лексема «существование» становится ключевым средством вербализации эмоционально-оценочного яруса концепта «Жизнь» в рассказе «Баргамот и Гараська», а лексема «лицо» намеренно подменена лексемой «физиономия». Лексема пьяница, дважды разрастающаяся до еще более мелкого, ничтожного -- лексемы пьянчужка -- становится средством вербализации одного из смысловых фашин концепта «Жизнь» -- «образ жизни».
Анализируя концепт «Жизнь», среди его смыслов традиционно выделяют некоторые ориентационно-темпоральные структуры. Так, Е.В. Дзюба считает «включение в структуру концепта ориентационно-темпоральных смыслов» одним из «составляющих ядра концептосферы» (Дзюба, 2005: 183). Горизонтальное измерение, связанное с экзистенциальным бытием, с точкой локуса, по мнению Е.В. Дзюбы, является одним из ориентационных параметров жизни.
В случае с Гараськой ориентационный смысл концепта «Жизнь» вербализуется иронически окрашенной фразой: «Жил, то есть ночевал, Гараська по огородам, по берегу, под кусточками». Л. Андреев намеренно исключает все атрибутивы и репрезентанты концепта «Дом», который, с одной стороны, служит ключевым в русской языковой картине мира (вспомним упомянутое ранее исследование Уфимцевой), а с другой -- субконцептом, который входит в ассоциативно-образный ярус концепта «Жизнь», разрастающийся до фрейма «Бродяжничество». Понимание жизни как пути, странствия традиционно в культурах разных народов, но в русской православном дискурсе «Бродяжничество» -- это форма экспликации концепта «Юродство». По этому поводу интересна мысль Е. Иноземцевой: «Очень интересно использование мотива пьянства в контексте ущемления гордыни, пьянства как подвида юродства в христианской картине мира» (Иноземцева, 2017).