На поэтике букуловских финалов хочется остановиться особо. Им свойствен предельный лаконизм, скупые и точные штрихи, подводящие черту под произволом недочеловеков - "соколов" грузинских бандформирований. Так, эпизод чудовищной расправы с Сергием и его односельчанами завершается двумя короткими фразами: "Хъжу судзы... "Уаритж" йжм сж къухтж тавынц..." (Пылают дома... "Соколы" греют руки у огня...)
В рассказе "Тугуаржн" события января 1991 года, известные в новейшей истории Южной Осетии как "кровавое Рождество", переданы через восприятие старого солдата Тома. Это его глазами мы видим вошедших в город под покровом ночи грузинских боевиков с немецкими овчарками на поводке и наспех переодетых в милицейскую форму амнистированных заключенных ("...ужртж дзы иужн йж галиу ужхскыл кжд ис лейтенанты пъа- гон, рахиз ужхскыл та... бады капитан!.." / ...гляньте, у одного из них на левом плече лейтенантский погон, а на правом... капитана). Через его посредство становимся свидетелями стихийно создаваемых отрядов самообороны, внутренней сплоченности защитников города, их дерзости и смелости, я бы сказала, лихого куража - состояния, дающего "расправить крылья души" и безоружными пойти грудью на вооруженного до зубов противника...
Подобным образом, динамично и зримо, обрисованы автором - такие узнаваемые, отзывающиеся в душе вибрацией скорби, восторга и гордости! - этноментальные черты южных братьев-осетин.
Обратим и здесь внимание на концовку произведения. После упорных боев враг обращен в позорное бегство. "Завершилось кровавое воскресенье. Но худшие бедствия были впереди" - этой финальной трагической нотой в рассказе устанавливается корреляция с аллюзивным эпиграфом - цитатой из "Тринадцати" С. Кулаева, отсылающей нас к еще одной исторической аналогии - событиям 1920 года: "Дысоны къжвда Чъребайы уынгтж ныхсад- та. ^рмжст ма баззадысты туджы лжсжнтж, - зно- ны хъазуат хжсты туджы лжсжнтж..." (Этой ночью дождь очистил улицы Цхинвала, но не смыл сгустков крови, пролитой накануне в неравном бою...).
Важное место в творчестве А. Букулова в рассматриваемый период отводится мотиву фарисейства. Сам факт того, что православная Грузия в преддверии Рождества хочет огнем и мечом насадить свой правопорядок у соседей-осетин, подается как вопиющее проявление лицемерия и святотатства ("Тугуаржн"). Кощунственное нарушение христианских заповедей показано также через разрыв связей между крёстным и крестником, когда последний ради продвижения "по службе" совершает над духовным родителем-осетином акт варварской казни ("Сергийы "хотыхтж""). В то же время гуманизм и мудрость писателя отчетливо видны в эпизоде с пареньком-"милиционером", с дрожью в голосе умоляющим пощадить его во имя матери-осетинки. Устами старого Тома автор, испытавший великое горе, убеждает ополченцев отпустить незадачливого новобранца: "- Ауадзут жй! Иу дзигло джр ма нын цы ракжндзжн? Чи зоны, йе `рваджлтжн зонды хос фжуа: уадз жмж кжм цжуа, кжм бада, уым сын дзура, иржттж - Чырыстийы жцжг фждонтж - тугхор кжй не сты жмж бырсгж джр кжй никжмж кжнынц! Чи сжм бырса, уый та наджй, жгаджй фжстжмж тулы!" (Отпустите его! Разве один дзигло (так презрительно называют великаны людей в осетинском фольклоре. - И. М.) в состоянии нам досадить? Возможно, его родне это поможет образумиться: пусть идет и везде говорит о том, что осетины - истинные последователи Христа - чтят родство по крови и ни на кого не нападают! А тот, кто идет на них войной, покатится вспять битым и с позором!).
В русле проблемы действенного гуманизма образ Спасителя проецируется автором на земных людей - на великого Коста, кто "был послан Господом Богом на нашу землю воспеть вечную правду, указать нам наши грехи" ("Тжмжссаджы сис: тауржгъ - жцжг хабар" / "Сатикарская быль"); на врача, перед которым остро встала дилемма: руководствоваться ли императивом возмездия или остаться верным клятве Гиппократа и своему призванию - возвращать пациенту жизнь, независимо от его национальной принадлежности ("^рдуйы наржг" / "По тонкой волосинке").
Характеризуя Алексея Букулова как гуманиста- мыслителя, проникнутого духом коллективизма, Н. Джусойты называет его охотником, идущим по следу "кровожадного зверя в человеке" [1, 3]. Поистине, творчество этого самобытного писателя от начала до конца есть утверждение принципов добра, милосердия и красоты, восславление мужества и отваги, проявленных во имя защиты отечества, яростное отрицание хищнического эгоизма, жестокосердия, осатанелости души - клинических симптомов современности.
Литература
1. Джусойты Н. Букуылты Алыксийы "жнжхжрд бжстж" 80 азы джргъы //Ржстдзинад. 2000. 26 авг. С. 3.
2. Гафез. Букуылты Алыкси //Хуссар Ирыстоны фысджытх. - Цхинвал, 1967. С. 138-141.
3. Мамиева И.В. Кудзаг Дзесов: Очерк творчества. - Владикавказ, 1990. 224 с.
4. Булкъаты М. Дриаты Бадилайы цоты зархг // Фидиухг. 1981. № 7. С. 72-80.
5. Мамиева И.В. Проблема художественного историзма в современной осетинской прозе: Автореф. дис.... канд. филол. наук. / Институт мировой литературы им. А.М. Гэрького РАН. Москва, 1986. 24 с.
6. Сарбашева А.М. Формирование историзма мышления и балкарский роман: Автореф. дис.... канд. филол. наук/Нальчик, 1998. 22 с.
7. Бритаева А.Б. Осетинская литературная сказка: Становление и развитие. - Владикавказ, 2009. 151 с.
8. Рхстдзинад. 1991. 24 октябрь.
REFERENCES
1. Dzhusoyty N. BukuyltyAlyksiyy "&n&kh&rd bxstx" 80 azy d&rg"y//R&stdzinad. 2000. 26 avg. S. 3.
2. Gafez. Bukuylty Alyksi // Khussar Irystony fysdzhyt№. - Tskhinval, 1967. S. 138-141.
3. Mamieva I. V. Kudzag Dzesov: Ocherk tvorchestva. - Vladikavkaz, 1990. 224 s.
4. Bulk"aty M. Driaty Badilayy tsoty zar&g //Fidiuag. 1981. № 7. S. 72-80.
5. Mamieva I. V. Problema khudozhestvennogo istorizma vsovremennoy osetinskoy proze: Avtoref dis.... kand. filol. nauk /Institut mirovoy literatury im. A.M. Gor'kogo RAN. - Moskva, 1986. 24 s.
6. Sarbasheva A.M. Formirovanie istorizma myshleniya i balkarskiy roman: Avtoref. dis.... kand. filol. nauk - Nal'chik, 1998. 22 s.
7. Britaeva A.B. Osetinskaya literaturnaya skazka: Stanovlenie i razvitie. - Vladikavkaz, 2009. 151 s.
8. Rastdzinad. 1991. 24 oktyabr'.