Народная песня об Антоне создала образ близкий и дорогой каждому осетину. Основными средствами психологической обрисовки в ней явились идеализация, суммарность характеристик, использование фольклорного параллелизма в раскрытии побуждений персонажа и противостоящих ему врагов. Литературное творчество, как мы знаем, располагает прямо противоположными средствами (принципы индивидуализации, углубленного исследования внутреннего мира, воспроизведения его во всей сложности и противоречивости) для того, чтобы показать читателю уже известный образ с иной высоты, как бы заново открыть его человеческую сущность. Фабульная линия дилогии Букулова подчинена этой цели.
В статье М. Булкаты, посвященной глубокому и обстоятельному разбору романа, данная мысль находит убедительное обоснование. Факты, какими бы они занимательными ни были, - отмечает критик, - нужны автору постольку, поскольку они участвуют в раскрытии основных образов произведения: Антона, его старшего брата Васо, их отца Бадила [4, с. 74]. Три точки зрения на мир "разворачиваются в сюжете то в последовательной смене, то в тесном переплетении, давая оценку одним и тем же событиям. В обнаружении сходства и различия между ними особо активную роль играют современные формы психоанализа: несобственнопрямая речь, внутренние монологи и диалоги. Сохраняется и роль поступка, который рассматривается в экстремальной ситуации на грани выбора" [5, с. 15]. Избегая авторского описания, художник стремится подобрать благоприятные моменты для самовыявления героев, автономность и самостоятельность которых налицо. Аналогичные процессы наблюдались и в литературах региона [6].
Роман А. Букулова - об одной семье. Но это не семейная хроника, а глубоко реалистическое повествование о воспитании мужественных людей, демонстрирующих в борьбе и жизни лучшие черты национального характера.
К сюжету постоянно подключаются бытовые сцены. Народный быт, осмысленный в его духовной значимости и социальной содержательности, углубляет представление о мировидении и миропонимании персонажей. Ретроспекция в осетинское прошлое объемна, строга, предельно реалистична, чужда какой-либо идеализации патриархальных обычаев. Писатель стремится изобразить отдельные жесты, поступки, в которых наиболее полно воплощается целостное существо человека. Так, Дриаев-старший в своем поведении всецело исходит из патриархальных законов чести. Социальная близорукость его обнаруживается в том, как он хвалит аульчанам "нового" алдара, отмечая в нем доброту, сердечное обращение с крестьянами. Соседа, высказавшего мысль о том, что волки одинаково корноухи, строго осуждает про себя: "Сколько людей кормится хлебом алдара, живет его поддержкой...". Однако вскоре иллюзии Бадила развеиваются. Повествование постепенно переключается на его старшего сына - Васо, который отдан им в услужение к алдару.
Помня наказы отца и дяди Годе, Васо терпеливо сносит издевательства и ругань алдара и его домочадцев, добросовестно исполняет любые прихоти и приказания своих господ. Но внешняя покорность находится в глубоком противоречии с внутренней жизнью героя. Отдельные картины, эпизоды алдаровой "милости" непрерывно пропускаются через его сознание, получают психологическое осмысление. Возвращение к прошлому, прерывающее последовательность событийного времени, раскрывает новые грани личности Васо. Вот он вспоминает, как спас дочь алдара от гибели, когда ее понесла лошадь. Сандра, брат девушки, был рядом, но помочь ей не смог, только истошно звал на помощь. "А хоть бы ты и сын алдара, - рассуждает Васо, - но я сделал тебе доброе дело, так улыбнись в ответ, от этого ничего с тобой не сделается. Нет, злой он все-таки, этот Сандра". В этих мыслях нет пока мотивов социального антагонизма, они придут к нему позднее. Масштаб мировоззренческих представлений и взглядов персонажа растет вместе с обострением конфликтных ситуаций. Сцена, где Сандра с руганью замахивается на Васо кнутом, когда тот, в нарушение сословного этикета, обгоняет его, обдав клубами пыли, оттеняет мужественную сдержанность сына Бадила, заносчивость и спесь его попутчика. Но она все еще исполняет роль преддверия к событиям. Взрыв эмоций, вызванных социальными реалиями, произошел позднее, когда алдар Котэ Тухарели посягнул на человеческое достоинство юноши. Требование права первой ночи прорвало границы долготерпения Васо; этот бунт и становится завязкой предшествующих событий, кульминационной точкой в развитии не только его самого, но и Антона.
Отсюда начинает развиваться третья в романе точка зрения на жизнь. Из столкновения брата с окружающей средой младший извлекает для себя поучительный урок, который очень важен для становления его характера. Для Антона с самого начала неприемлема внушаемая Годе мудрость о том, что "смирный ягненок двух маток сосет". В изображении данного образа автор следует принципу: человека создает его сопротивление окружающей среде.
Конфликт братьев Дриаевых с алдарами разрешается, в целом, одинаково: Васо сослан в Сибирь, Антона забирают в солдаты. Мир первой книги мало разомкнут в большой мир истории, лишь в конце появляется энергичный жест, позволяющий думать о выходе героев из узко-национального пространства в события большого масштаба и эпохального значения. Это письмо Антона к родителям, оно дышит пафосом исторического оптимизма ("Что ни случается, все к лучшему!"), неся скрытую информацию о том, что служба в царской армии оказалась для него серьезной школой политической борьбы.
Процесс "хождения по мукам" Антона Дриаева во второй книге трактуется автором как упорный поиск своего предназначения. Букулов, исследуя социальные, духовные, нравственно-этические связи персонажа с окружающим миром, как бы задается вопросом: может ли индивид влиять на объективный ход истории? И если да, то каковы границы и направление этого воздействия? Иначе говоря, каков конкретный след, оставляемый человеком на земле? Он воспроизводит "национальный тип" личности, опирающийся на прочную почву эпикогероического, включающий в себя сложнейший комплекс национального мирочувствования. Но его герой прикоснулся уже и к новому социальному, духовному опыту, выводящему на просторы большого и объективного мира Истории и Прогресса. И пусть жизнь Антона трагически обрывается на полпути: сбылось-таки предсказание символического сна (гл. "Клубок горя"). Но не прервалась преемственность борьбы за идеалы, которые он исповедовал.
Тема заступничества за "униженных и оскорбленных" трактуется в произведении и как философская проблема поиска истины и смысла бытия, как противоборство добра и зла. Многое проясняет в этом плане мотив вещего сна. ...Горы и ущелья ушли под землю, и перед Антоном открылась широкая равнина, луга, покрытые разноцветьем трав. Дорога простерлась вдаль - ровная, нескончаемая. А впереди нечто круглое и от него - нестерпимый золотой блеск. "А-а, солнечный диск!", - думает юноша. Подбежать, поднять его и унести, укрепить на потолочной балке нового дома, выстроенного для старшего брата, который отправлен по этапу в Сибирь. Только нагнулся, а солнечного диска и след простыл. На зов Антона прибежал Васо, теперь они вдвоем пустились вдогонку. Оказалось, это вовсе и не шар золотой солнца, а клубок черных ниток. Но вот что странно: чем сильнее нить разматывается, тем черного клубка больше...
В вещем сне героя, пишет Булкаты, все расставлено по местам. Это символ житейской стези Бадила и его детей, каждый из которых спешит догнать свое счастье, а оно манит за собой, подобно солнцу. Вблизи же оказывается черным клубком, оставляющим за собой кровавый след [4, с. 72]. Действительно, символика сна в сюжетно-изобразительном плане содержит перспективы событий и судеб субъектов романного мира. С другой стороны, метафорический "клубок горя", попадая в сферу эмоционально-нравственной интерпретации, становится существенным средством характеристики персонажей, по-разному включившихся в социальное движение времени.
Указанный образ еще раз "всплывает" в финальной части текста, обретая новые смысловые акценты. В древний погребальный обряд неожиданно вторгается песня, "взметнувшаяся в небо" и зависшая там, как "клубок горя" (кн. 2, с. 408). Песня как "клубок горя, клубок гнева и печали", зовущая к борьбе; песня, "ищущая дороги к жизни", песня как "вечный памятник" бессмертию человеческого духа - этой многозначной авторской мифологемой завершается лейтмотивная символика дилогии.
Важное достижение А. Букулова - создание целостной художественной концепции исторического пути народа к социальной свободе. Редкие импульсы условно-метафорического же в романе сигнализируют о процессах трансформации в нарративе национальной прозы. Ведь именно в связи с данным произведением осетинская критика впервые заговорила о вкраплениях в начале 1980-х годов "гранул" мифопритчевости в ткань реалистического повествования. Впрочем, элементы мифологизирования заметны и в более ранних его текстах, адресованных детской аудитории [7, с. 109].
"Песня осталась жить" - апогей творчества А. Букулова, свидетельство того, что поэтическое мастерство его достигло зрелости, психологический анализ в произведении стал основным инструментом художественного познания, композиционной и стилевой основой, движущим началом сюжета.
Под впечатлением от прочитанного, осетинский читатель пребывал в предвкушении новых глубоких замыслов и открытий автора. Но не дремало и Горе-Злосчастье - неизбывный спутник Алексея Дмитриевича. Осенью 1991 года, во время грузино-осетинской войны, его единственный сын Маир, юноша "с благородной поступью римского сенатора" и лучезарной улыбкой ангела ("худга дзуар") [8, с. 4], знаток и ценитель литературы и искусства, преданный патриот родной земли, был зверски замучен в одном из грузинских анклавов в районе Кехви.
Этот последний удар судьбы подорвал жизненные силы писателя. Сраженный горем, он несколько лет не притрагивался к перу. Но возымели действие "письма надежды" друзей и творческой интеллигенции Осетии - со словами поддержки и сострадания, с призывами проявить стойкость духа, достойную павших героев Цхинвала, не отделять собственную трагедию от общенародной тяжкой доли. И закаленный в испытаниях старый солдат нашел в себе силы вернуться в строй.
В последний период жизни в фокусе авторского внимания - зловещий оскал современной войны, отображение нелюдей, реанимирующих средневековую жестокость и формы агрессии (рассказы "Хъуырманы мжрддзжгте" / "Погребальное одеяние Курмана", "Саст зжрдж" / "Разбитое сердце", "Сергийы "хотыхтж"" / ""Оружие" Сергия" и др.).
Важное место в нарративной структуре произведений отводится мотиву сна, предвещающего несчастье. Онейропоэтика А. Букулова призвана подчеркнуть внезапность и немыслимость беды, обрушившейся на человека, который, в силу неподготовленности к ней, чаще всего оставляет без внимания подсказки подсознания. Так происходит с мастером-умельцем Сергием, занятым обустройством дома для своих младших. Когда сын его доброго соседа-грузина, перевалившись через порог, грубо требует выложить перед ним оружие, старик понимает его по-своему. "Оружием" шутя называл он два турьих рога, которые всегда выставлял на пиршественный стол. Наполненные брагой, они кого угодно сражали наповал. И Сергий, хоть и покороблен неучтивостью крестника, тотчас радушно начинает накрывать на стол. Кровавый финал гостеприимных хлопот мирного труженика потрясает своей бесчеловечностью.
В другом рассказе "Тугуаржн" ("Бедствие", 1992) бывшему боевому офицеру снится подступающий к нему с кулаками четырехрукий юнец Важа, которого он опекал на войне, как родного, и даже скрыл его трусость, когда после бомбежки обнаружил его в ложбине, вдали от окопов. Кулаки-красные шары взмыли вдруг в небо, и оттуда хлынул... кровавый дождь. Сон удивил старого Тома - и только. Наутро, задолго до рассвета, грузинские бандформирования входят в Цхинвал, и в долговязом "командире", приставившем к его лбу дуло револьвера, предварительно обругав "старым чучелом", он узнает Важу из своего сна.
Мотив узнавания организует повествование
- по принципу сходства и контраста - и в рассказе "^рдхжрдты фембжлд" ("Встреча друзей", 1995). Его герой, инвалид Великой Отечественной войны, в наши дни вновь столкнулся с открытым проявлением фашизма. Сцена избиения Сандыра до полусмерти грузинскими боевиками-мародерами подана ретроспективно. Он тогда выжил чудом, но его старуху, с проклятиями преградившую грабителям путь, расстреляли из автоматов. И вот теперь, стоя в очереди за хлебом, Сандыр неожиданно опознает в руководителе колонны гуманитарной помощи, прорвавшейся в осажденный Цхинвал, своего однополчанина, который в войну вынес его, раненого, с поля боя. Художественно убедительно обрисовано состояние подавленности старого солдата, смятенно вопрошающего дорогого гостя об исходе кошмарных событий. Ответ лаконичен: "Фыдвжнд фыдгултж Ирыстонжн бирж уыд. Уыдон нал сты, фжлж Ирыстон цжры жмж цжрдзжн! Абон Залым жртыхсти Чъребайыл. Уый нал уыдзжн, фжлж Чъреба цжрдзжн!" (Коварных недругов много было у Иристона. Их нет уже, а Иристон живет и будет жить! Сегодня Тиран взял в кольцо Цхинвал. Его не станет, а Цхинвал будет жить!) Возможно, в другой ситуации эти слова могли бы показаться излишне пафосными, но не в случае со ставшим легендой городом и героизмом его жителей.
Своеобразную точку в интонационно-стилевом единстве произведения ставит сцена появления далеко за полночь сыновей Сандыра и их товарищей. Переступив порог дома - неотапливаемого и без света, - они, как были, одетые, повалились - кто на кровать, кто на пол, сложив оружие в изголовье. И тотчас сон сморил их. "Вот вся наша жизнь
- от одной блокады до другой!" - заключительная реплика в рассказе выводит нас на историческую аналогию с блокадным Ленинградом, где в военные сороковые сражались хозяин и его гость. Сходство усиливается наличием у осажденных цхинвальцев своей "дороги жизни" - в обход трассы, ставшей гибельной для беженцев.