Материал: basin_eia_semanticheskaia_filosofiia_iskusstva

Произвольное выражение зависит от воли и осуществляется посредством жеста. Дух овладевает своей телесностью и сознательно делает ее выражением своих внутренних ощущений. Свободно происходящие воплощения придают человеческому телу своеобразный духовный отпечаток – лицу, осанке, жестам, походке. Речь – наиболее гибкое средство выражения, способное «непосредственно воспринимать и передавать видоизменения представлений...».

Между произвольными и непроизвольными выражениями нет непроходимой границы. Первые благодаря привычке превращаются в него механически, не требующим особого напряжения воли путем, вторые (в особенности голос, превращаясь в язык) могут осуществляться, сопровождаясь сознанием и свободой.

Во внутреннем ощущении есть и единичное и всеобщее содержание (право, нравственность и т.п.). В той мере, в какой во внутренних ощущениях единичное уступает всеобщему, это ощущение одухотворяется, и их обнаружение все более утрачивает черты телесного явления (44).

Из сказанного следует, что выразительность свойственна языку, а значит и словесному искусству. Однако подлинной сферой выражения является, по Гегелю, музыка. За исключением звукоподражания музыка, как уже отмечалось, не прибегает к изображениям. Звуки в музыке не являются и произвольными знаками, поскольку «царство звуков» здесь «не должно служить ради простого обозначения», звук здесь и сам по себе должен рассматриваться как цель.

Звук обретает подлинно одухотворенное выражение лишь благодаря тому, что в него вкладывается и из него изливается чувство. В этом отношении, говорит Гегель, необычайно выразительным является уже естественный крик чувства (ужаса, скорбные рыдания, весенние радостные ликования): вздохи, смех, междометия («ах», «увы»). Этот способ выражения чувств Гегель характеризует как «исходную точку для музыки», добавляя при этом, что музыка не может остановиться на естествен-

80

ности как таковой. Музыка должна заключить чувства в определенные звуковые соотношения, лишить естественное выражение «дикости и грубости», «художественно разработать свой чувственный материал, прежде чем он сможет выразить духовное содержание в адекватной искусству форме» (45).

Музыка не должна непроизвольно исторгаться из человеческой груди, подобно пению соловья и уподобляться, то есть изображать звуки, выражающие человеческие чувства. Музыкальное движение (как и в танце) не только не случайно и не произвольно, но в самом себе закономерно, определенно, конкретно и полно меры. С одной стороны, музыка следует гармоническим законам независимо от выражения чувства. С другой стороны, соединениям звуков, разнообразию их движения и переходов, их вступления, развития, борьбы и т.п. «соответствует –

вбольшей или меньшей степени – внутренняя природа того или иного содержания и чувств» (46).

Наличие этого «соответствия» хотя и не дает оснований, согласно Гегелю, говорить об изображении, но о символе, символике в известном смысле говорить можно. В собственном значении слова символа здесь нет, ибо, по Гегелю, «для символа требуется отличный от нас внешний предмет...», относящийся к внешним предметам. Но можно говорить и о «символике внутренней», например, об артикуляции как некоторого рода жесте телесного речевыражения и о музыке, «содержание которой опять-таки лишь символически выражалось в звуках» (47). Символически потому, что качественная сторона чувства, хотя и не вполне запечатлевается в звуке, в его количественным пропорциях, тем не менее известное соответствие имеется (48).

По мере движения от изображения к символу и символическому выражению связь между значением (смыслом) и средством коммуникации приобретает все более условный характер, вследствие чего это средство превращается в знак.

Более полное и развернутое определение знака дано

в«Философии духа» (1830). Освободившись от содер-

81

жания образа, общее представление «становится чем-то созерцаемым в произвольно избранном им внешнем материале, оно порождает то самое, что – в определенном различии от символа – следует назвать знаком». Если интеллигенция, то есть теоретический, познающий дух, что-нибудь обозначила, она тем самым дала «чувственному материалу в качестве его души чуждое ему самому значение. Так, например, кокарды, флаг или надгробный камень означают нечто совсем иное, чем то, на что непосредственно указывают. Выступающая здесь произвольность соединения чувственного материала с общим представлением имеет своим необходимым следствием то, что приходится сперва научиться понимать значение знаков. В особенности это справедливо о знаках языка». И еще: «Знак есть непосредственное созерцание, представляющее совершенно другое содержание, чем то, которое оно имеет само по себе... Знак отличен от символа, последний есть некоторое созерцание, собственная определенность которого по своей сущности и понятию является более или менее тем самым содержанием, которое оно как символ выражает; напротив, когда речь идет о знаке как таковом, то собственное содержание созерцания и то, коего оно является знаком, не имеют между собой ничего общего».

Гегель подчеркивает, что «знак следует рассматривать как нечто весьма важное». Оперируя знаками, познание обнаруживает большую свободу и власть при пользовании созерцанием, чем при оперировании символами. Знаки и язык, их взаимосвязь необходимы в системе познающей деятельности (50). Вместе с изображениями и символами знаки являются теми средствами, с помощью которых внешняя действительность косвенно (в отличие от непосредственного действия на органы чувств) «проникает» в созерцание и представление. Знаки несут содержание действительности (51).

Важность учения о знаках у Гегеля связана главным образом с тем, что это учение лежит в основе гегелевского понимания языка. Гегель подчеркнул, что обыкновенно не обращают внимания на взаимосвязь знака и языка

82

в системе познающей деятельности. В действительности же в языке «средство общения является только знаком». В языке «воплощает свои художественные произведения» поэзия – «абсолютное истинное искусство духа и его проявления как духа». В поэзии средство сообщения должно «снизойти до знака, который сам по себе лишен смысла» (52).

Вотличие, скажем, от скульптуры, где «внутренняя жизнь» воплощается в материальном элементе «в собственном смысле», речь, язык, хотя и представляют собой самообнаружение духа во внешнем бытии, однако это бытие в качестве непосредственного конкретноматериального начала не является значимым. Оно ставится «сообщением духа лишь как звук... сотрясение абстрактной стихии, воздуха» (53).

Вязыках определенные звуки являются «знаками определенных представлений, чувств и т.д.». Это значит, что преобладающая часть звуков языка связана с выраженными посредством них представлениями лишь случайным для содержания образом, хотя исторически

иможно было бы доказать, что эта связь между ними первоначально носила иной характер (54). Можно поэтому сказать, что эта связь носит «произвольный внешний характер» (55).

Вязыке имеются особые звуковые выражения, подражающие внешним предметам, но принцип подражания ограничен звучащими предметами (шум, жужжание, треск и т.д.), и эти звукоподражания не «должны составлять богатство развитого языка».

Иное дело – форма, формальная сторона языка, грамматика. По Гегелю, «логический инстинкт» порождает грамматическую сторону. Последняя есть дело рассудка, который запечатлевает в языке свои категории.

С помощью членораздельного произношения звуков могут быть обозначены не только образы в своих определениях, но и абстрактные представления. «Конкретное представление вообще превращается словом-знаком в нечто безобразное, отождествленное со знаком... Слово заменяет собой образ». Язык умерщвляет чувственный

83

мир в том виде, какой он непосредственно, и преобразует его в возглас, находящий отклик во всех представляющих существах (57).

«Язык – величайшая сила среди людей». Речь – это форма объективности для субъективности. «Только речь в состоянии вобрать, выразить и поставить перед представлением все то, что сознание задумывает и духовно формирует в своей внутренней деятельности». Гегель считает, что первой, изначальной потребностью искусства является стремление объективировать в качестве произведения порожденные человеком представления и мысли. Но именно в языке, полагает он, человек сообщает и делает понятными для других представления как таковые, «делает понятыми другому духу то, что в нем заключено». Слово есть наиболее понятное и соразмерное духу «средство сообщения, которое может постигнуть все и возвестить обо всем, что только движется и внутренне присутствует на высотах и в глубинах сознания» (58).

Язык – это существование, непосредственно обладающее самосознанием. Причем единичное самосознание выражает себя в языке как в наличном бытии, а всеобщее самосознание – как заражение, как текучесть и «всем сообщаемое единство многих самостей». В языке реализуется самосознание народа (59).

Овладение языком служит мощным инструментом развития мышления. Через все расширяющееся знание языка дух ребенка все больше возвышается над чувственным, единичным, поднимаясь к всеобщему, к мышлению (60). Слова становятся для нас как бы «формами, по которым мы образуем наши идеи». И соответственно с этими формами мы привыкаем все воспринимать и формируем все, что видим и замечаем (61).

В «идеальном искусстве», утверждает Гегель, «не может быть речи о произвольно установленных знаках...» (62). Вот почему он и считал, что изображения, где внешние черты низводятся до знака, например, в аллегории, не в полной мере соответствуют понятию искусства. Для последнего характерна полная адекватность в изо-

84