Во все времена были избранные, предводители; это восходит от Ноя и Авраама. Разумная воля единиц или меньшинства управляла человечеством <...> Роковым образом, при всех видах правления, люди подчинялись меньшинству или единицам, так что слово "демократия" в известном смысле, представляется мне бессодержательным и лишенным почвы (цит. по: [12, с. 46]).
Проблема поиска лучших всегда была актуальной и в философско- теоретическом дискурсе, и в практике политической жизни; опасным этот поиск становится в момент смены поиска с "лучших" на поиск и уничтожение "худших", в момент утверждения полной биологической или иной детерминированности - тогда самопровозглашенные носители знания о предызбранности становятся палачами, что и обнаружили события 20-40-х гг. Для Бердяева же слишком многое было неясно, таинственно, сокрыто, вопросы "эзотерической аристократии" принципиально не входили в круг социально-политических проблем, находились "в ином плане" - только таким философским смирением и осторожностью Бердяеву удалось уберечься от фатальных идейнополитических ошибок в европейских трагедиях первой половины ХХ в.
В статье "О престиже власти" Бердяев указывает на архаичность иерархии "чинов, а не людей", по-прежнему господствующей в России. В этой статье Бердяев ясно обозначает свою приверженность идее меритократии, власти лучших; "высокие качества личности" здесь и далее он будет называть ключевой характеристикой истинной элиты. Равенство должно состоять в том, чтобы каждый человек имел возможность включиться в отбор наиболее ценного, лучшего, высшего. Неприемлемы кастовость и сословность - иными словами, жесткий социально детерминированный ценз "на вход". Однако необходим ценз "на выход" - на результат сформированных в человеке когнитивных навыков и компетенций - их должно быть возможно оценивать, ранжировать и отбирать лучшее. Термин, синонимичный "меритократии", - "естественная аристократия"; это понятие употреблял, например, Томас Джефферсон:
Среди людей существует некая природная аристократия. Почва, на которой она вырастает - это духовные достоинства и таланты... Эту естественную аристократию я считаю самым ценным даром природы для обучения ее тому, как занимать ответственное положение и управлять обществом (цит. по: [16, с. 98]).
"Естественные", или "природные", аристократы, по мысли Джефферсона, определяемы народом по своим добродетелям и талантам, достоинству и мудрости - и граждане обнаружат их достоинство на выборах, приведя к власти. Таким образом, в работах и письмах Джефферсона описана расхожая идея о меритократии - которая, впрочем, часто заменяется псевдоаристократией. Отметим, что критерии и процедура выявления "естественной аристократии" неясны, а заявления о необходимости приведения "лучших" к политической власти представляют собой лишь декларации. Другой Томас, на которого Бердяев неоднократно ссылается в своих работах - Карлейль, - также является апологетом аристократии и иерархии - так, в "Памфлетах последнего дня" он выражает надежду на обретение новой "аристократии дела" (а в работе "Прошлое и настоящее" - "аристократии таланта") вместо "мнимой и угасающей аристократии титула"; правда, новыми аристократами он называет английских промышленников - таким образом, чаяния Карлейля конкретны и лишены загадки и таинственности, в отличие от его читателя Бердяева - пользуясь бердяевскими категориями, можно сказать о карлейлевском внимании к вопросам экзотерической аристократии. Бердяев не выдвигал политических платформ и не предлагал политико-технологических рецептов селекции государственных управленцев, его размышления касались сущности аристократии в глубинном философском смысле, социальные же воплощения, неизбежно искажавшие идею аристократии, занимали мыслителя значительно меньше.
Во все периоды творчества Бердяев склонен переопределять расхожие термины - но не для придания им авторского звучания, а напротив - для возвращения к истинному смыслу, для снятия идеологических наслоений. Так, в статье "О буржуазности и социализме" философ приходит к тому, что противопоставление титульных категорий статьи искусственно, по сути социализм и есть предельная буржуазность, т. к. оба направления имеют целью благополучное земное устроение, они противны религиозному подъему, превозносят количество над качеством.
Буржуазность не зависит от принадлежности к классу, хотя целые классы в средней массе своей могут быть захвачены духом буржуазности. В сущности, всякая классовая психология - буржуазна, и буржуазность побеждается лишь тогда, когда человек возвышается над классовой психологией во имя высших ценностей, во имя правды. <...> В сфере религиозной сознательный социалистический пролетариат усвоил себе старый буржуазный атеизм и старую буржуазную материалистическую философию, в сфере моральной - старую буржуазную утилитарную мораль, в сфере жизни художественной он унаследовал буржуазную отчужденность от красоты, буржуазную нелюбовь к символизму и буржуазную любовь к реализму [5, с. 5-6].
Социалистический дух не имеет "противоядия против буржуазности", поскольку сам содержит в себе его яд. "Возникший в России большевистский "социалистический" мир производит впечатление отбросов мира "буржуазного", болезненных и смрадных испарений прошлого, истечения какой-то старой тьмы" [3, с. 7]. Бердяев оговаривается, что отнюдь не является противником социализма, напротив - по его мнению, нельзя не быть социалистом в вопросах социальных и экономических; однако тотальный социализм, ставший религией и культом, философу глубинно чужд. Самое отталкивающее для него, защитника духовных качеств и вершин культуры - то, что "социализм духовно нивелирует, приводит всех к среднему серому уровню, покупает некоторый подъем равнин дорогой ценой исчезновения всех вершин" [5, с. 7].
Содержанию этой статьи созвучна написанная в эмиграции работа "Христианство и классовая борьба", в частности глава V, где, рассматривая духовные типы буржуа, рабочего и аристократа, Бердяев обосновывает родство первых двух типов, их сущностное сходство и противоположность аристократическому типу. Бердяев вновь указывает на нетождественность исторической и духовной аристократии, отмечает, что социальная миссия экзотерической аристократии кончилась, "она не выдерживает процессов индустриализации и головокружительных успехов техники", будущее же принадлежит лишь духовной и умственной (эзотерической) аристократии. Мыслитель дает развернутую характеристику специфически аристократических свойств, черт "породы": решительное отсутствие "специфически экономических добродетелей", высокий тип культуры, утонченность манер, неприятие чувства обиды (но частая роль обидчика), родовой грех гордости; ключевым является "априорность" аристократа, принятие им дара: "Аристократизм означает, что я что-то уже изначально имею, а не что мне что-то еще нужно. Аристократизм есть a priori, а не а posteriori" [9, с. 96-97]. Представляет интерес тезис Бердяева о возможности и даже желательности соединения аристократии и рабочего класса, что может привести к продуктивному синтезу в виде аристократического социализма. Соединение же исторической аристократии с буржуазией (а буржуа - это, по Бердяеву, недавний рабочий, собственным трудом и активностью добившийся успеха, вышедший из рабочего класса и теперь стыдящийся своего прошлого) приводит к быстрому "обуржуазиванию" аристократии, к разрушению антропологического типа аристократа. Буржуазность Бердяев также трактует в двух смыслах - социальном и духовном: социально буржуа живет экономическим интересом и стремлением к успеху-прибыли, духовные же последствия такой установки разрушительны для целостного духа человека:
Материализм, экономизм, исключительная поглощенность земными благами и обращенность к чувственному миру, отрицание всякой тайны в жизни человека и мира, отрицание мира духовного и потустороннего - все это порождения буржуазного духа. В душе закрывается бесконечность, все становится конечным, - это и значит, что души становятся буржуазными [9, с. 115].
Историческая аристократия должна была прийти к живой идее служения через общение с рабочими (и обделенными в широком смысле - людьми, трудящимися в поте лица и не имеющими досуга, роскоши духовного и материального избытка), но забыла о своей миссии, стала служить самой себе - поэтому выродилась. "Аристократическая власть, власть лучших и благороднейших, сильнейших по своим дарам, есть не право, а обязанность, не притязание, а служение" [7, с. 108-109]. Выродился и социализм, ставший полностью буржуазным в глубинном смысле - "идеал серого, фабричного земного рая, в котором не видно уже будет звездного неба, есть идеал насквозь буржуазный" [9, с. 117]. Духовная и умственная аристократия, вновь вводимая в этой работе, - это люди живого творчества, даров и талантов, приумноженных трудом; это условный "класс", наследующий лучшие черты исторической аристократии, но также склонный к основному аристократическому греху - гордыне и само- замкнутости, упоения своим даром-талантом и служению лишь самому себе.
Бердяев искренне недоумевает, почему происходящее в России 1917 г. провозглашается "торжеством социализма" - "может показаться, что Россия из абсолютной, династической монархии мгновенно превратилась в социалистическую республику" [1, с. 8]. Однако, как замечает философ, в народной душе не изменилось практически ничего - господствует та же старая психология, которой чужда социалистическая осмысленность и созидательность, в которой лишь высвободились своекорыстные инстинкты и энергия разрушения. "Подлинным социалистом" Бердяев называет Плеханова, т. к. он был озабочен развитием производительных сил и качественным повышением организованности и сознательности масс - и эти черты потерпели поражение в русской революции, стали не нужны. Истинный вопрос социализма, полагает Бердяев - это вопрос социальной организации созидающего труда, вопрос социальной культуры, а не вопрос политики и борьбы за власть.
В контексте рассматриваемой проблемы соотношения аристократии и социализма интересно рассмотреть термин "рабочая аристократия", введенный Марксом и означающий простое выделение "избранных" и наиболее щедро вознаграждаемых в среде рабочих. Такая профанация понятия "аристократия" характерна для политэкономических работ Маркса, Энгельса, Ленина (например, в работе "Крах II Интернационала"), на недостаток философской прозорливости которых указывал Бердяев. Пример трактовки аристократичности в сугубо экономическом смысле указывает на атрибут аристократии, наиболее явный и нестерпимый для сознания parvenu, как сказал бы Бердяев: аристократ обладает имуществом сверх обычного, и его имущество - даровое, дарованное (в случае родовой аристократии - наследуемое, в случае рабочей - назначенное "сверху"); объединяет эти два статуса идея избранности и превосходства. Еще одно преломление идеи аристократии в социализме Бердяев видит в претензии пролетариев на то, чтобы стать новым дворянством, новой аристократией, поскольку стремление к выделению иерархии неистребимо: "Всякий жизненный строй - иерархичен и имеет свою аристократию, не ие- рархична лишь куча мусора и лишь в ней не выделяются никакие аристократические качества" [7, с. 105].
Еще одно парадоксальное словосочетание, с которым можно ассоциировать мировоззрение Бердяева, - "христианский социализм". "Христианский социализм" как попытка связать элементы религиозной этики и идей социальной справедливости, сверхличного служения и некапиталистического пути развития по сей день остается в активной повестке общественно ориентированной христианской мысли. История христианского социализма начинается в первой половине XIX в., т. е. входит в повестку общественно-политической и религиозной мысли (в современном виде постановки проблемы) около полутора веков. Следуя распространенной "теории ветвей" (по одной из версий являющейся экклезиологической ересью), христианский социализм можно условно разделить на православный (среди представителей: С.Н. Булгаков (см., напр., сборник статей "Христианский социализм", историю "Союза христианской политики"), из современников - игумен Вениамин (Новик), Н.В. Сомин (см. концепцию "Православный социализм как русская идея") и др.), католический (у истоков католического социализма стояли Ф.Р. де Ламенне, Ф.Д. Морис, Ч. Кингсли; из современников - А. Гутерриш, Ч.А. Брузон и многие другие; отметим, что социалисты-католики часто не только теоретически развивают идеи христианского социализма, но и активно включаются в политическую деятельность своих стран, являются членами партий и правительств, таким образом осуществляя "социал-католическую ортопраксию") и протестантский (Мартин Лютер Кинг-младший, Кристоф Блумхардт, Герман Куттер и Леонгард Рагац - последний имел для Бердяева особое значение); развитие каждого из этих направлений - весьма объемный сюжет, далеко выходящий за рамки данного исследования, мы рассмотрим лишь некоторые значимые аспекты.
Важно уточнить термины: наименование "христианский социализм" неоднозначно, более точно позицию, свойственную и Н.А. Бердяеву, можно назвать "социальным христианством" - деятельным христианством, ставящим общественно значимые цели и неравнодушным к социальной ("земной") проблематике. В этой связи показательна полемика Бердяева с С.Л. Франком, датированная 1939 г., когда для обоих мыслителей, уже долгое время живших в эмиграции, вопросы этатизма, фашизма, социализма входили в повседневную повестку; это небольшая дискуссия, состоящая из статьи Франка "Проблема христианского социализма" [15] и бердяевского ответа на нее ("Христианская совесть и социальный строй (ответ С.Л. Франку)" [8]). Линия идейного конфликта проходит по трактовке "социального вопроса" - считать ли его вопросом реализации братской христианской любви, а социализм - настроением действенной любви к ближним (Франк), или вопросом об элементарной справедливости и правде (Бердяев). "Человек так устроен, что для решения самого элементарного и прозаического вопроса ему нужно предаться иллюзиям и мечтам, создавать хилиастический миф", - полагает Бердяев, очевидно имея в виду и Франка. Бердяев также критикует расхожую формулировку "христианский социализм", считая ее дискредитированной, имеющей "плохие ассоциации" (вероятно, связывая "христианский социализм" прежде всего с "католическим социализмом"), и предлагает называть социально деятельное христианство "религиозным социализмом" или "религиозно обоснованным социализмом". В "Философии неравенства" Бердяев также выступает против именования активной христианской ортопраксии каким бы то ни было социализмом:
Сопоставление и сближение христианства и социализма мне всегда представлялось кощунственным. Сходство христианства и социализма утверждают лишь те, которые остаются на поверхности и не проникают в глубину. В глубине же раскрывается полная противоположность и несовместимость христианства и социализма, религии хлеба небесного и религии хлеба земного. Существует "христианский социализм", и он представляет очень невинное явление, во многом даже заслуживающее сочувствия. Я сам готов признать себя "христианским социалистом". Но "христианский социализм" по существу имеет слишком мало общего с социализмом, почти ничего. Он именуется так лишь по тактическим соображениям, он возник для борьбы против социализма, был реакцией католичества на социализм и проповедовал социальные реформы на христианской основе [7, с. 154-155].
Смешение религиозного чувства и социалистически-претенциозного строительства "новой жизни" приводит, по мнению Бердяева, к хилиазму в духе Иоанна Лейденского. Что же касается социализма "по Бердяеву" - он считает его закономерным и единственно возможным выводом из либерализма, из Декларации прав человека и прочих достижений "буржуазного развития", простой социальной организацией, которая должна решать элементарные земные вопросы, буквально проблему питания, и не посягать на высшее, не приводить к экзальтированному утопизму:
Социализм есть только условное и относительное указание на средства и методы, которыми в известную эпоху можно организовать питание человечества, решить проблему насущного хлеба так, чтобы был достигнут максимум свободы каждой личностью, чтобы до минимума было доведено порабощение и власть человека над человеком. <...> Это работа скромная и подчиненная, подчиненная высшим целям [5, с. 104-105].
Представление Бердяева о благом, "правильном" социализме в данном случае сходны с современной теорией и практикой социального государства в некоторых европейских странах. Таким образом, заявленное в начале статьи противоречие аристократизма и социализма представляется возможным снять или смягчить, если развести аристократизм и социализм на разные уровни: социалистические тенденции наиболее уместны в вопросах экономики, хозяйственного устройства, аристократические же принципы - в расширенном и несословном понимании могут быть применены, во-первых, для философско-теоретического осмысления явлений культуры, а во-вторых - в прикладных вопросах формирования политических и управленческих элит. При такой, более инструментальной трактовке социализма аристократический принцип устроения власти представляется не только возможным, но и весьма органичным: элита, "лучшие" служат и уделяют "от избытка", возникающего вследствие развития производительных сил. В 1938 г. в статье "О современном национализме" Бердяев дает еще одну формулировку своего неосуществимого идеала общественного устройства - "персоналистический социализм"; это наиболее "правильный" социализм, признающий человека высшей ценностью, в противоположность национализму, считающему таковыми нацию и государство. Истинная сущность социализма, по Бердяеву - и есть персонализм, а когда режим изменяет этой обращенности к человеку, он вырождается в фашизм. Персоналистическое измерение философии Бердяева далеко выходит за рамки данной статьи; аристократическая концепция входит в него как неотъемлемое звено.