АНТИНОМИЯ «РОССИЯ - ЗАПАД» И ОБРАЗ ДРУГОГО В РОССИЙСКОЙ ИСТОРИЧЕСКОЙ КУЛЬТУРЕ
Дмитрий Горин
Российский экономический университет им. Г. В. Плеханова
Резюме. Образ Другого в исторической культуре рассматривается в контексте привносимых им представлений о возможных мирах и альтернативах исторического развития. Разрешение напряженности между актуальной действительностью и возможными альтернативами связывается с описанием режимов исторической темпоральности. По мнению автора, эти режимы следует различать на основании трех основных характеристик. Во-первых, постулирование общественного идеала как реализующегося в истории или соотносящегося с внеисторически понимаемой вечностью. Во-вторых, локализация представлений об общественном идеале в будущем, настоящем или прошлом. В-третьих, кодирование исторического времени, отделяющего идеал от актуальной действительности, как континуального или дискретного.
Характерный для исторической культуры России режим темпоральности в значительной степени определяет особенности постулирования дискурса Другого и связанного с ним противопоставления России и Запада. Образ Запада представляет собой не столько предмет рефлексии, сколько сконструированный идеальный объект, который проявляется амбивалентно и интегрирует в себе проекции и противоречия исторического развития России. В этом смысле Запад реализует функцию Другого, который, согласно Жаку Лакану, позволяет осуществить перенос, прерывающий сообщения бессознательного. Темпорализация антиномии «Россия - Запад» отражает характер соотношения в исторической культуре России рационального и иррационального, динамичного и неподвижного, универсального и уникального. По мнению автора, цикличная динамика восприятия образа Запада в постсоветской России позволяет выявить существующие в российской исторической культуре пределы, ограничивающие как сближение с Западом, так и отчуждение от него. Противоречия между прозападными и антизападными дискурсами связываются с процессами постсоветской демодернизации, нерешенными задачами модернизации России и интеграции ее в глобальный мир.
Ключевые слова: историческая культура, историческая темпоральность, Другой, антиномия «Россия - Запад», модернизация, демодернизация
THE "RUSSIA - WEST" ANTINOMY AND THE IMAGE OF "THE OTHER" IN RUSSIAN HISTORICAL CULTURE
Dmitry Gorin
PLekhanov Russian University of Economics
Abstract. The author considers the image of `the Other' in historical culture within the context of the ideas it introduces about possible worlds and alternatives to historical development, and the resolution of tension between actual reality and possible alternatives is associated with modes of historical temporality. According to the author, these modes can be distinguished by three main characteristics. Firstly, they postulate the social ideal as being realized in history or correlated with an extra-historical eternity. Secondly, they localize ideas about the social ideal in the future, present or past. Thirdly, they encode historical time, separating the ideal from current reality. The temporal regime that is characteristic of Russia's historical culture to a large extent determines the peculiarities of its discourse of `the Other' and the related confrontation between Russia and the West. The image of the West is not so much a subject of reflection as a constructed ideal object that manifests itself ambivalently and integrates the projections and contradictions of Russian historical development. In this sense, the West realizes the function of`the Other', which, according to Jacques Lacan, allows the transfer by which the message of the unconscious is interrupted. The temporalization of the "Russia-West" antinomy reflects the nature of the correlation in Russian historical culture of rational and irrational, dynamic and motionless, universal and unique. According to the author, the cyclical dynamic of the perception of the image of the West in post-Soviet Russia reveals the limits existing in Russian historical culture that restrict both rapprochement with the West and alienation from it. The contradictions between proWestern and anti-Western discourses are associated with the processes of post-Soviet demodernization and the unsolved tasks of modernizing Russia and integrating it into the global world.
Keywords: historical culture, historical temporality, `the Other', antinomy "Russia- West", modernization, demodernization
образ запад российская историческая культура отчуждение
Введение
Постулирование образа Другого задает, прежде всего, пространственно-временную структуру восприятия мира, давая возможность субъекту полагать альтернативные миры, наполняя действительность сложными переходами значений и смыслов, формы и содержания, предметности и потенциальности, центра и периферии, присутствующего и отсутствующего. Как писал Жиль Делёз, Другой прежде всего «наделяет реальностью те возможности, которые он в себе несет» и полагает «возможный мир, упрямо пытающийся сойти за реальный» (Делёз 1998: 402). Дискурс Другого укореняется в таких символических структурах, как груз традиций, рациональные построения, религиозные доминанты, бессознательные структуры или «дискурсы власти», которые находят свое проявление в исторической культуре. Последняя представляет собой совокупность многообразных способов и форм манифестации историзма и исторического опыта, включая не только историческое знание, но и художественные образы, память, стереотипы, идеологические конструкции (Rusen 2004).
Конструирование образа Запада в российской исторической культуре напрямую связано с представлениями о возможных мирах и альтернативах общественного развития. Противопоставление России Западу аккумулирует ключевые для российского сознания смыслы -- как позитивные, связанные с перспективами модернизации и освоением западных образцов и практик, так и негативные -- основанные на представлении о Другом как ином, чужом, чуждым и враждебном. Разумеется, развитие представлений о Западе испытывает на себе влияние внешних факторов, связанных с глобальными процессами и международными отношениями, однако самоопределение России через обращение к Западу имеет, прежде всего, внутренние коннотации.
В 2014-2015 годах представления о чуждости и враждебности Запада в официальной риторике и массовом сознании достигает своего пика за весь постсоветский период, что сопровождается возрастающей ролью медиа в манифестации противопоставления России и Запада как основного смыслового контекста восприятия актуальной действительности. Политические и геополитические предпосылки изменения отношения к Западу очевидны и связываются с присоединением Крыма, конфликтом с Украиной и взаимными санкциями. Однако, во-первых, антизападная риторика перед достижением своего пика нарастала, как минимум с начала нового столетия. Эта тенденция вполне укладывается в наблюдаемые на протяжении длительного времени колебания официальной риторики и массовых настроений между двумя полюсами восприятия Запада, которому в разные периоды приписывались разные качества. Идеологическое и пропагандистское давление периодически способствовало усилению антизападного вектора, а периоды сближения с Западом и освоения западных образцов циклично сменялись периодами отчуждения. Поиски идентичности посредством обращения к Западу как Другому в последнем случае обретали форму противопоставления «своих» и «чужих» и служили девальвации представлений об альтернативности российской политики.
Во-вторых, исторически крайние прозападные и антизападные позиции восходят к поляризации реакции разных групп и слоев российского общества на вызовы модернизации, которая после Петра I часто определяется в терминах вестернизации. До сих пор различение модернизации и вестернизации в политических дискурсах и массовом сознании неочевидно, а характерная для постсоветского периода демодернизация и актуальность новой модернизации способствуют реанимации сложившихся стереотипов.
В-третьих, несмотря на интеллектуальную проработанность в российской общественной мысли и исторической культуре крайних прозападных и антизападных позиций, восприятие Запада всегда сохраняло свою амбивалентность (Бобо 2002: 200-230). В массовом сознании противоречивые и сложные образы Запада дифференцируются по различным основаниям и редко сводятся к полярным позициям (Лапкин & Пантин 2001: 68-83). Как можно предполагать, это связано с существующими в российской культуре пределами, ограничивающими как тенденции освоения западных образцов, так и тенденции их отчуждения. Исследованию этих пределов способствовало бы их рассмотрение в контексте исторической темпоральности, которая выражается особенностями соотнесения в историческом времени актуального и потенциального, действительного и возможного, сущего и должного. Эти особенности могут по-разному выражаться в различных режимах исторической темпоральности. В частности, особенности российской исторической культуры способствуют восприятию Запада как исторического мира -- мира, разворачивающегося во времени, в противоположность которому Россия понимается прежде всего как пространственный феномен. Темпоральные особенности исторической культуры порождали существенные следствия как для самоопределения России по отношению к Западу, так и для российской исторической идентичности.
Поэтому выявление особенностей конструирования образов Запада в российских публичных дискурсах требует анализа не только и даже не столько актуальных политических и геополитических причин динамики отношения к Западу, а прежде всего долгосрочных и, видимо, незавершенных процессов самоопределения российской идентичности, которые проявляют себя в постулировании образа Другого в исторической культуре.
Дискурс Другого и историческая темпоральность
История, которая понимается как совокупность событий и как мышление об этих событиях, может быть истолкована в терминах отношений с Другим -- иным или чужим и чуждым. Однако эти отношения, хотя и являются базовым элементом историчности, требуют анализа, лежащего за пределами исторического (Шукуров 1999: 13). Анализируя способы самоописаний общества, Никлас Луман указывал, что у общества «нет адреса», с ним невозможно вступить в коммуникацию. И поэтому «ни одно общество не способно постичь себя своими собственными операциями» (Луман 2009: 7). Возникает своеобразный ментальный парадокс: общество не может существовать без самоописаний, но такие самоописания требуют обращения к Другому, который обеспечил бы постулирование идеального воображаемого мира, с позиций которого возможен «внешний» взгляд на общество. Как замечал Никлас Луман, «присутствующее обязано собой отсутствующему, которое делает возможным его явление» (Луман 2002: 330). Иными словами, самоописания современных обществ определяются посредством соотнесения с Другим, с тем, что находится как бы «по ту сторону», но подразумевается, удерживается в памяти или воображении.
Обращение к дискурсу Другого и рационализация связанных с ним представлений о возможных мирах (как привлекательных, так и нежелательных) требует поддержания логической и смысловой целостности путем разрешения противоречий между присутствующим и отсутствующим, действительным и возможным, сущим и должным. Поэтому в системы мышления вводится характерная темпорализация, позволяющая соотносить существующие ментальные противоречия во времени:
«Темпорализация и идеологизация в известной мере выручают друг друга там, где речь идет о компенсации утери реальности» (Луман 1991: 203).
Темпорализация позволяет снимать напряженность между актуальной действительностью и связанными с дискурсом Другого возможными мирами путем создания ретроспектив и перспектив. Например, память Герберт Маркузе рассматривал в контексте ее функции «сохранять перспективы и возможности, которые не использованы или даже отвергнуты зрелым цивилизованным индивидом как недопустимые, но которые однажды в его неясном прошлом были реализованы и уже никогда не могут быть забыты полностью» (Маркузе 2003: 22). Как говорил на своих семинарах Жак Лакан, если в раскрытии субъективности начинает показываться бессознательное, происходит перенос, связанный с Другим, который закрывает собой эти прорывы бессознательного (Лакан 2004: 140). В мышлении об обществе такой перенос наделяет память и связанное с ней воображение историческим смыслом -- смыслом не только личным, но и общественным, включающим представления об идеальном устройстве, которое отделяется от актуальной действительности историческим временем. В характерном для модерна историзме ориентация на прошлое постоянно преобразуется в ориентацию на будущее, а идеалы свободы и счастья, создающиеся воображением, фантазией и мечтой, по словам Герберта Маркузе, «претендуют на историческую реальность» (Маркузе 2003: 131). Таким способом в мышление об обществе вводится желание, которое всегда связано с Другим. Как утверждал во «Введении в чтение Гегеля» Александр Кожев, «человеческая история -- это история желаемых Желаний», ради которых люди готовы рисковать жизнью (Кожев 2003: 15).
Тезис Жиля Делёза о том что Другой «удостоверяет различие между сознанием и его объектом в качестве темпорального различия» (Делёз 1998: 407) является принципиальным в исследовании проблемы рационализации связанных с дискурсом Другого возможных миров в историческом мышлении и исторической культуре. «Дискурс Другого», наполняя мир задними планами, предписывает «возможность пугающего мира, когда я еще не испугался, и, наоборот, возможность обнадеживающего мира, когда я в действительности напуган этим миром» (Там же: 405). Поэтому Другой как бы опрокидывает субъекта в прошлое:
«Со своей стороны, Я -- ничто иное, как мои прошлые объекты, и моя самость создана из прошлого мира, исчезновение которого произошло именно благодаря Другому. Если другой -- это возможный мир, то Я -- это прошлый мир» (Там же: 406).
Делёз, таким образом, утверждал, что субъект и объект разделены временем, они не могут существовать одновременно именно потому, что они одно и то же.
Социальное и политическое мышление пронизывается духом историзма, начиная с середины XVIII века, что позволяет транслировать идеал, обосновывать коллективное целедостижение и легитимировать существующий политический порядок не из самого себя, а через общественно значимые ожидания. Противоречия, привносимые дискурсом Другого, переводятся в структуры исторического времени, что позволяет их рационализировать путем конструирования истории и историзма. В период между 1750 и 1850 годами, который Райнхарт Козеллек определял как «переломное время», наблюдается переориентация мышления на напряженность между «пространством опыта» и «горизонтом ожидания» (КоБеИеск 2002). История из рассказа или совокупности рассказов превращается в принцип мышления и поле действия. Разумеется, речь идет не об истории как науке, или истории как нарративе, который содержит в себе сюжетные повороты, события, факты и их интерпретации, а именно о характерном для исторической культуры переживании истории, отражающем целостность исторического воображения -- процесса «схватывания» эффектов исторического времени, которые включают в себя не только осознаваемые аспекты, но и те связанные с прорывами бессознательного переносы, которые обеспечиваются постулированием Другого.
Можно предположить, что характерное для современных обществ обращение к истории является результатом «бегства» не столько от переживания актуальной действительности в ностальгические образы или в оптимистичные ожидания, сколько от невозможности выразить «современность», исходя из нее самой. Проект модерна обретает самосознание и самоопределение в понятии «современности», которое не может иметь устойчивого во времени содержания и определяется посредством истории, позволяющей наполнять ее теми смыслами, которые создаются ретроспективами и перспективами. История в культуре модерна становится не столько совокупностью событий, сколько способом видения мира, в котором часть отражает в себе целое, а актуальное определяется через соотнесение с историческими контекстами. Поэтому социальное и политическое мышление в обществах модерна сложно отделить от мышления исторического даже в том случае, когда апелляция к историческим контекстам не очевидна.