Кристаллизация Русской идеи происходит в XVI в. Сопоставление различных субъективных и объективных (внешних) для российского социума факторов, действовавших в то время, дает возможность уточнить механизм включения новых компонентов в эту идею. Например, самодержавие, в отличие от Западной Европы, стимулировалось не экономическим (потребности национального рынка), а внешнеполитическим фактором. Крепостничество, исторически не характерное для русского менталитета, объясняется не идеологическими соображениями, не «социальным заказом» помещиков, а больше - территориально-экономическими моментами: экстенсивный характер сельского хозяйства, плюс резкое расширение границ за счет земель бывшей Золотой Орды, плюс потребности Западной Европы в сырье и хлебе, плюс необходимость элементарного выживания в весьма неблагоприятных природно-энергетических условиях.
Открытие новых путей на Восток способствовало расширению границ, превращению России в евразийскую державу. Это, с одной стороны, являлось реализацией идеи мессианства, а с другой, оказывало влияние на трансформацию Русской идеи, насыщение ее такими ценностными ориентациями, как колонизация без насильственной русификации и др. Отнюдь не идеализируя российский «империализм», нельзя не отметить его преимущественно неколониальный характер: достаточно сравнить методы османской исламизации славян или народов Кавказа, испанской христианизации индейцев и миссионерскую деятельность Русской православной церкви на Урале и в Сибири, традиции которой были заложены в конце XIV-XV вв. пермскими святителями Стефаном, Герасимом, Питиримом и Ионой. Помимо прочего, освоение восточных территорий прекратило распри между проживавшими там народами и внутри них. Названные моменты объясняют несколько странную культурную традицию России: сочетание межконфессиональной веротерпимости с внутриконфессиональной нетерпимостью. Первая была обусловлена потребностью поддержания межэтнического мира на большой территории. Вторая - преимущественно государственным характером Русской православной церкви и необходимостью борьбы с ересями и двоеверием, т. е. одновременной верой в Христа и языческих богов.
XVII в. крайне важен в плане русской национальной и общероссийской самоидентификации. Если в Киевской Руси главной ценностью (добродетелью) считалась любовь к Богу и церкви, в удельный период - преданность князю, а с XVI - царю, то начиная со «смутного времени» формируется идея необходимости бескорыстного служения Отечеству, т. е. патриотизм в собственном смысле слова.
В то же время сложные социальные и религиозные коллизии XVII в. породили ряд серьезных проблем, в частности, крепостное право. Кроме того, как отмечает известный православный публицист архиепископ Серафим, деятельность Монастырского приказа (созданного в 1649 г. и ведавшего судом над священниками и конфискацией церковных земель) нарушила «симфонию властей» светской и духовной, что создало предпосылки для гонений на православие в XVIII в.
Наибольшие трудности в анализе эволюции Русской идеи возникают при оценке деятельности Петра I и большевиков. Петровские преобразования, казалось бы, нарушили органичность этой идеи (по мнению некоторых исследователей, вообще ее перечеркнули). Коммунистический интернационализм часто представляется ее антиподом. В то же время бросается в глаза схожесть (иногда даже в деталях) петровских и большевистских реформ. Против связи с Русской идеей в обеих сериях преобразований говорят западные корни идеологии, отношение к церкви (принуждение священников к доносительству и т. п.), бюрократизация и др.
И все же, на наш взгляд, обе названные идеологии были, пусть несколько необычными, вариантами проявления Русской идеи. Целью той и другой революции была не модернизация общества по западному типу, а осуществление некоего трансцендентного мессианско-эсхатологического идеала.
Несмотря на недружелюбное отношение Петра к церкви, стремление превратить клир в чиновников, православно-мессианские установки играли в его действиях существенную роль. Известно, что еще с детства он мечтал освободить Константинополь. Возможно, западноевропейский меркантилизм был для него средством реализации глобальных проектов. Работая простым плотником на строительстве флота в Воронеже, Петр писал в Москву: «Мы, по приказу Божию к праотцу нашему Адаму, в поте лица своего едим хлеб». Вскоре после этого был взят Азов, закрывавший выход России к южным морям. Стоит напомнить еще об одном факте - попытке организовать экспедицию на Мадагаскар для заключения союза с тамошним «береговым братством» (пиратами) с целью борьбы с европейскими державами за торговые пути.
Не случайно В. С. Соловьев в упоминавшейся выше работе выводит Петра вторым после Святого Владимира выразителем Русской идеи. Однако оценивая деятельность Петра, следует помнить, что она стимулировалась не только глобальными проектами, но и в не меньшей степени патриотизмом, стремлением спасти Россию от вполне реальной угрозы с Севера, Запада и Юга.
В аналогичной ситуации оказалась и Советская Россия. Ее спасение большевики мыслили с помощью мировой революции. На первый взгляд, марксизм с его атеизмом, рационализмом и пролетарским социализмом совершенно не соответствовал российскому менталитету. Действительно, поначалу момент насилия, навязывания новой идеологии выступал на первый план. Однако постепенно значительная часть общества ее приняла, так как ряд базовых ценностных установок марксизма вполне соответствовал Русской идее: коллективизм, справедливость, провиденциализм и мессианство. Приходу к власти не реформаторов, а революционеров во многом способствовала такая черта менталитета, как терпимость, в критические моменты переходящая в анархический радикализм («русский бунт»).
Единственное, что принципиально не стыковалось с русской культурной традицией, - это атеизм. К 30-м гг. данное противоречие разрешилось превращением марксизма в государственно-политическую квазирелигию. Религиозность, часто с несколько языческим оттенком, насквозь пронизывает идеологию, практику воспитательной работы и в целом советскую культуру, особенно в 30-50-е гг. (вера в коммунизм, культ личности, «охота на ведьм», инквизиторское судопроизводство, мумификация вождей и др.).
Аксиологический анализ позволяет по-новому осветить ряд сложных моментов в отечественной истории, например распад СССР. Последний, помимо других причин, был обусловлен ценностным кризисом советского общества, связанным с распространением в общественном сознании мнения, что социализм, построенный в СССР, нельзя считать обществом социальной справедливости. Утверждению такой установки способствовали: несоответствие распределительных отношений принципу оплаты по труду, обнародование данных о репрессиях 30-х гг., критика оппозицией партийных привилегий и др. Однако истоки кризиса, на наш взгляд, следует искать в более ранней исторической ситуации, когда значительная часть населения посчитала, что социалистическая идеология в марксистско-большевистском варианте отвечает ее социальным ожиданиям, в том числе связанным с возможностью реализации идеала справедливости. Между тем Маркс, ища первопричину несправедливости, свел ее к частной собственности, невольно сузив проблему. Однако понятно, что государство может служить источником гораздо большей несправедливости, что со всей наглядностью проявилось в России, с ее этатистскими традициями.
Приведенный пример показывает устойчивость ментальных корней Русской идеи. Игнорирование их со стороны идеологии или отрыв ее от жизни приводят к смене господствующей идеологии. Какую форму она примет в ближайшем будущем, и насколько правомерно ассоциировать ее с Русской идеей? Думается, сегодня мы переживаем завершающую фазу «прозападной мутации» этой идеи. В конце XIX в. П. Б. Струве в своей программной работе высказал мысль, позже ставшую хрестоматийной: «...признаем нашу некультурность и пойдем на выучку к капитализму».
Спустя ровно 100 лет Е. Т. Гайдар говорит о том же самом: «Главной нашей задачей вижу решение стратегических проблем государства, доведение до конца рыночных реформ и построение устойчивого, динамичного, богатейшего общества западного типа в нашей стране.
Однако не случайно Россия в XX в. сделала выбор в пользу не буржуазного либерализма, а радикального социализма, к тому же в отечественном исполнении. Сегодняшняя вестернизация скорее всего принесет лишь некоторые технологические заимствования, изменения в образе жизни и терминологии (компьютеры, иномарки, презентации и т. д.), но не в образе мыслей. В ближайшие годы наивно-утопическая установка «жить как во всем цивилизованном мире» должна смениться возрождением Русской идеи в ее более самобытной форме.
Причину этого можно усмотреть в цикличности развития общества. Сама идея существования исторических циклов или ритмов сегодня мало у кого вызывает сомнение. Гораздо более скептически современная наука воспринимает попытки обозначить хронологические рамки «витков исторической спирали». Это связано со сложностью формализации социальных процессов, необходимой для историометрических расчетов. Не меньшую проблему представляет из себя учет взаимовлияния различных культурных, политических, экономических и природно-космических циклов. В принципе попытки абсолютно достоверного ритмологического прогнозирования в истории столь же утопичны, как создание «идеально точного» календаря.
С другой стороны, реабилитация концепций А. Л. Чижевского и Н. Д. Кондратьева, а также применение идей синергетики для анализа общественных процессов внушает определенный оптимизм относительно перспектив вероятностного прогнозирования в рамках социальной ритмологии. Сопоставление различных циклов отечественной истории позволяет высказать гипотезу о том, что эволюция Русской идеи подчинена определенной ритмике, которая в некоторых случаях жестко детерминирует, а в большинстве - корректирует ход культурно-исторического процесса. При этом периоды явного господства Русской идеи в качестве господствующей идеологии перемежаются периодами, когда она реализуется, заимствуя иностранные культурные ценности. Заимствование носит в основном внешний характер, и эти ценности сравнительно быстро адаптируются или даже ассимилируются местной культурной средой, хотя оно не проходит бесследно, внося коррекцию в Русскую идею. В настоящее время завершается один из таких этапов развития, сопоставимый с годами «классического» монгольского ига или петровских реформ.
В начале XXI в. можно ожидать перехода Русской идеи из «латентной» в более открытую форму, как это было во времена Ярослава Мудрого, Ивана III, M.Ф. Романова или Екатерины II. В пользу этого говорит и анализ глобальных процессов. Так, определяя мегатенденции развития человечества на рубеже II и III тысячелетий, известные футурологи Д. Несбит и П. Эбурдин говорят, что универсализация образа жизни не приведет к унификации культур, а, напротив, будет сопровождаться «культурным национализмом». Итак, обсуждение проблемы формирования будущей государственной идеологии в ключе Русской идеи представляется достаточно своевременным и актуальным. Симптоматичны уже сама полемика вокруг нее, рост числа переизданий старых и появление новых публикаций по данной тематике. Обозначился и ряд непростых вопросов, которые придется решать по мере возрождения Русской идеи.
Начнем с проблемы ее религиозного содержания. С одной стороны, православие давно лишилось статуса государственной религии и поддержки властей, а религиозные ценности в сознании большинства людей стоят далеко не на первом месте. С другой, число верующих в 90-е гг. увеличилось примерно в 3 раза, составляет сегодня больше 2/3 населения и имеет тенденцию к дальнейшему росту. Отсюда вытекает актуальность выработки принципов сотрудничества государства с традиционными конфессиями, возрождения православного миссианства, научного анализа неконфессиональной религиозности. В целом православные традиции (не столько богословские и культовые, сколько нравственные и эстетические) могут стать важным элементом духовного возрождения, но не стержнем государственной идеологии.
Многие сегодня склонны трактовать Русскую идею как национальную. Основанием к этому служит не только ее название, но и роль русского народа в отечественной и мировой истории, его подавляющее большинство (83 %) в составе населения современной России и др. Такая точка зрения имеет право на существование, однако перенесение ее в общегосударственную плоскость неизбежно обострит межнациональные противоречия. Выход из этого Е. С. Троицкий видит в том, чтобы дополнить Русскую идею понятиями «общероссийский патриотизм» и «российская мечта», что, в общем, допустимо.
Большинство цивилизаций, в том числе и российская, складывается на межэтнической основе, что не исключает ведущую роль одного народа. Мало того, от характера межэтнических связей в значительной мере зависят устойчивость цивилизации и облик ее культуры. Поэтому в философском и историческом плане можно говорить о Русской идее в узком (национальном) и широком (цивилизационном) смысле слова. В государственно-идеологических документах ее, быть может, целесообразнее именовать Российской идеей.