Вообще в исправительно-трудовых учреждениях тревожность людей значительно возрастает. Именно этим можно объяснить постоянное эмоциональное напряжение многих осужденных, напряженность в отношениях между ними, между ними и представителями администрации, аффективные взрывы, острые конфликты, порой переходящие в преступные действия, которые нередко возникают по внешне ничтожным поводам. Для преступников характерны бурные реакции, они возмущаются, кричат, угрожают, чего-то требуют. Однако внимательный взгляд на их поведение позволяет установить, что значительная часть из них отнюдь не преследует конкретные, так сказать, внешние цели, они просто хотят снять внутреннее напряжение, выплеснуть его. Постепенно такой стиль поведения, равно как и уровень тревожности, становится привычным, сохраняясь даже после освобождения от наказания и оказывая сильное влияние на повторное преступное поведение.
Какие же объективные факторы порождают такие субъективные состояния? Прежде всего изоляция от общества, резкое изменение привычного образа жизни, насильственное помещение в новые, необычные и значительно более худшие условия, поскольку человек теряет свободу. Но это самый общий взгляд на проблему. Надо выделить отдельные и существенные моменты, поставив вопрос: какое же, собственно, наказание отбывает осужденный в местах лишения свободы, да и что такое вообще лишение свободы?
Лишения свободы - это существенные ограничения в передвижении, в общении и выборе вида труда, что порождает определенные права и обязанности осужденных, регламентацию их жизни. Однако беда нашей исправительной системы и ее основной недостаток в том, что некоторые провозглашенные цели, принципы и формы не совпадают с фактическим исполнением уголовных наказаний. Дело в том, что, лишая свободы, государство подвергает человека таким страданиям и мучениям, которые юридически не вытекают из данного вида наказания. В силу традиционно низкого уровня материальной обеспеченности людей, отсутствия правовой культуры и демократических традиций, привычного взгляда на преступника как на существо, не нуждающееся даже в элементарных, простейших жизненных удобствах, над тем, что же такое - “лишение свободы”, мало кто задумывается.
Прежде всего остановимся на жилищных условиях осужденных. Как правило, они живут в огромных, не разделенных на комнаты или иные помещения бараках, в которых обитает до ста, а иногда и более человек, причем часто койки расположены в два яруса.
Наши многолетние наблюдения свидетельствуют о том, что проживание в подобных общежитиях наносит огромный, подчас непоправимый вред личности, а значит, и делу исправления и перевоспитания осужденных, является одной из причин нарушений режима, совершения правонарушений. Постоянно, круглые сутки находясь среди других лиц, осужденный становится как бы голым, он в значительной мере лишается возможности уединиться, уйти в себя, сосредоточиться, задуматься о себе, о содеянном и своей вине, своей жизни и ее перспективах, об ответственности перед близкими и т. д. Между тем это особенно важно именно для тех, кто грубо нарушил основные моральные и правовые запреты. Создается известный феномен одиночества в толпе, когда вокруг всегда много людей, а также, с кем можно было бы поговорить, поделиться, довериться, нет или почти нет. Это одна из основных причин того, что осужденные испытывают острое одиночество, психологическую отчужденность, недоверие к окружающим.
Проведенное нами специальное исследование показало, что по сравнению со свободными людьми среди преступников значительно больше доля тех, кто ощущает себя изолированным, вытолкнутым за пределы человеческого общения и бессознательно воспринимает среду как непонятную, чуждую и даже враждебную. Именно среди последних особенно часты такие весьма красноречивые ответы: “Других людей я вообще не понимаю”; “Я всегда стараюсь скрыть от других свои чувства, желания, побуждения”; “Очень хочу жить тихо, незаметно”; “Очень стремлюсь бывать в местах, где наверняка никого не встречу”; “Почти всегда испытываю состояние, когда мне ни с кем не хочется встречаться”; “Друзей у меня вообще нет”; “Я никогда не нуждаюсь в помощи других людей” и т. д.
Все эти состояния и переживания во многом вызываются именно одиночеством в толпе, стадным образом жизни, скученностью в общежитиях, совершенно ненужной открытостью каждого, отсутствием даже простейших прикрытий для интимных сторон жизни. В этих условиях понятие стыда, простого житейского стыда, о котором мы иногда забываем, но который тем не менее несет немалую воспитательную и этическую нагрузку, почти исчезает.
Значительно усугубляются уже сформировавшиеся негативные особенности личности, снижается ее самооценка, самоценность, происходит ее огрубление, усиливается психологическая незащищенность и в то же время создается почва для конфликтов между осужденными и их группами.
Что касается других бытовых условий, то в колониях они крайне скудны, примитивны, убоги, неизмеримо хуже, чем у населения вообще. Это относится к питанию, лечению, санитарно-гигиеническому обслуживанию, развлечениям и т. д. Понятно, что жизнь в местах лишения свободы неотделима от жизни общества, и если в стране острая нехватка продовольствия, лекарств, услуг и т. п., то это наихудшим образом отражается на осужденных, социально-бытовые условия, уровень и качество жизни которых будут соответственно еще хуже.
Конечно, могут возразить, что мы имеем дело с преступниками и их надо держать в суровых условиях, чтобы им впредь неповадно было преступать уголовные законы. Но вопреки распространенному обывательскому представлению об исключительной целительности суровости и ненависти к преступникам науке давно известно, что самые жестокие наказания, как и угроза их применения, отнюдь не удерживают от преступного шага и тем более не способны кого-то перевоспитать. Если же оставаться в рамках закона, то позволительно поставить вопрос: если суд приговаривает “только” к лишению свободы, то почему осужденный вынужден жить в многолюдном бараке, в условиях скученности, недоверия и враждебности, пользоваться лишь примитивнейшими услугами, плохо питаться, не получать необходимого лечения и т. д.?
Обратимся теперь к другой стороне жизни лишенных свободы, быть может, не менее существенной, чем физические условия их существования. Мы имеем в виду отношения с другими осужденными, точнее - негативное, антиобщественное, развращающее влияние одних преступников, как правило наиболее опасных, на других, унижения, порой глубокие и беспредельные, в самых изощренных, издевательских и садистских формах. Некоторые осужденные, даже загнанные в угол, далеко не всегда находят защиту и у администрации, а иногда просто боятся к ней прибегнуть и уж, разумеется, не могут рассчитывать на снисхождение или милость своих мучителей.
Специальные наблюдения показывают, что значительная часть взятых под стражу или направляемых в колонию, особенно в первый раз, боится не представителей администрации и, конечно, не самих следственных изоляторов или колоний с их камерами, решетками и т. д. В этот момент они мало думают и о предстоящей каре. Больше всего они страшатся тех, с кем придется вместе отбывать наказание, тюремных обычаев и традиций, которые успешно конкурируют с официальными правилами и предписаниями. Их страхи небеспочвенны, поскольку некоторые лица выталкиваются, изгоняются из среды осужденных, опускаются ими на самое дно, причем почти всегда в наиболее оскорбительной форме. Это побои, нанесение телесных повреждений, издевательства и насмешки, гомосексуальное насилие.
Пресс унизительного положения отвергнутых не ослабевает никогда, и если в данный момент открыто не попирают их человеческое достоинство, то делают это в иной форме: с ними попросту не общаются, не позволяют сидеть и стоять рядом, обедать за одним столом, дотрагиваться до дверных ручек и т. д. Запрет на общение распространяется на всех, контактировать они могут лишь друг с другом. Такой оскорбительный статус практически всегда закрепляется за определенным лицом на весь срок пребывания в местах лишения свободы, и изменить такое положение невозможно. Ярлык “отверженного” следует за ним и в случае перевода в другую колонию, помещения в больницу, а очень часто и после выхода на свободу. Не случайно некоторые отвергнутые, сознавая безысходность и трагизм своего положения, иногда убивают своих обидчиков или совершают побег.
Вернемся к еще одному аспекту негативного влияния среды на осужденного. Это - криминогенное заражение его личности антиобщественными идеями, взглядами и представлениями, влияние более опасных и опытных преступников. От таких явлений существующая система защищает плохо. Поэтому расхожая житейская сентенция, что тюрьма - школа преступности, имеет под собой веские основания.
Все насилия, унижения и преследования одних осужденных другими находятся в вопиющем противоречии с законом и исправительно-трудовой политикой. Отнюдь не к такому наказанию приговаривает суд, лишая свободы, но это - реальность, с которой нельзя не считаться.
Вот почему есть все основания утверждать, что, приговаривая к лишению свободы, суд тем самым заставляет осужденного жить в явно ненадлежащих жилищно-бытовых условиях, нередко в отдаленных местностях с весьма суровым климатом. Причем не обеспечивается в должной мере его питание, лечение и т.д., а также личная безопасность, защита чести и достоинства, из-за чего некоторые становятся жертвами насилия и издевательств.
Итак, непосредственную причину преступного поведения в целом, и причину роста количества преступлений за последнее время в частности, мы видим в возрастании трудностей жизни, напряженности в межличностных и межгрупповых отношениях, в тревожности и беспокойстве людей, в их неуверенности в своем социальном положении и дальнейших перспективах, слишком значительном объеме забот для решения повседневных и обыденных проблем.
Александр Мень писал, что наш дом разворочен, взорван и ограблен. Да, он действительно разворочен, взорван и ограблен, но разве в осознании и открытом признании этого не заключена основа для оптимизма, возможность веры в то, что даже наши неимоверные трудности предолимы? Разве история не убеждает в том, что на смену кризису и даже разложению приходят подъем и процветание, являющиеся фундаментом высокой нравственности? Впрочем, кто знает, сколько будет длиться зима тревоги нашей.
Мы приступаем к анализу последнего звена причинной цепочки, которое после отчуждения личности и ее повышенной тревожности непосредственно предшествует преступному поведению, - мотива. Несмотря на его огромное значение для понимания человеческого поведения, он еще не привлек к себе должного внимания отечественных психологов. Что касается криминологии, призванной объяснять преступное поведение, то его познание еще не совсем вышло из круга обыденных представлений, основанных прежде всего на здравом смысле, а не на результатах научных исследований. Юристы полагают, что преступления совершаются главным образом из корысти, мести, ревности, хулиганских побуждений, не очень задумываясь над тем, какие глубинные психологические и внешние социальные реалии они отражают, в чем их субъективный смысл.
Разумеется, указанная цепочка достаточно условна, поскольку основные мотивы, ведущие мотивационные тенденции формируются в том же процессе, в котором возникают черты отчужденности личности и ее тревожность. Отчуждение, начавшееся с отвергания родителями ребенка, порождает тревожность как личностное свойство, а она - мотивы преступного поведения, связанные с “охраной” биологического или (и) социального существования индивида. Социальная дезадаптивность и тревожность в связи с теми или иными событиями в жизни человека или развитием у него психических аномалий могут возрастать. Соответственно большую значимость приобретают и порожденные, обусловленные этими явлениями мотивы.
Напомним, что многие преступники не отвергались родителями в детстве и не отличаются тревожностью. Они были любимы ими, были “приняты” ими, но именно эмоционально близкие родители передали им негативные нравственные представления и аналогичные образцы поведения. У таких лиц мотивы преступлений не порождаются социально-психологической изоляцией и тревожностью. Они отчуждены от широкой социальной среды и ее ценностей, но вполне адаптированы в малых социальных группах и общностях.
В целом же мотивы преступного поведения нельзя понять вне связи с прожитой человеком жизнью, с теми влияниями, которым он подвергался и которые определили его личностные особенности. Мы утверждаем, что проблема мотивов - это во многом проблема их происхождения, их обусловленности внешними и внутренними факторами в ходе индивидуальной истории личности. В мотивах как бы воспроизведено, отражено прежде всего содержание раннесемейных отношений, а затем и последующих событий. Отношения и события детства обретают вторую жизнь, новую форму существования и, реализуясь через мотивы в поведении, являются как бы ответом на них, их продолжением или следствием. Если же не связывать мотивы со всей жизнью индивида, то можно прийти к абсурдному выводу, что любой мотив возникает мгновенно под воздействием актуальной ситуации. Подобный вывод означал бы также, что мотивы не имеют личностных корней.
Конечно, нет жесткой и однозначной зависимости между условиями жизни и содержанием мотивов, равно как и совершением преступлений. Однако неблагоприятные условия формирования личности оказывают определяющее влияние на дальнейшую жизнедеятельность человека.
Итак, мотивы выражают наиболее важные черты и свойства, потребности и стремления личности. Поэтому обосновано утверждение, что, каковы мотивы, такова и личность, и наоборот, а поэтому они являются наиболее полной и точной ее характеристикой. Это тем более верно, что мотивы не только то, что побуждает к определенному поведению, но и то, ради чего оно совершается, в чем его внутренний смысл для действующего субъекта (“Каждый стоит столько, сколько стоит то, о чем он хлопочет”. Марк Аврелий). На это мы обращаем особое внимание потому, что отдельные исследователи под мотивами понимают любые стимулы, в том числе внешние, способные вызвать или активизировать поведение. Для решения вопроса об ответственности, в частности уголовной, человека за свои поступки это чрезвычайно важно, поскольку, рассуждая логически, он не должен отвечать за те действия, причины которых лежат вне его.
Однако содержание мотивов не может быть сведено и к отдельным психическим явлениям (интересам, потребностям, чувствам и т. д.), несмотря на то что они играют существенную роль в мотивации и очень часто проявляются именно в отдельных мотивах. Например, в насильственном преступном поведении весьма заметна роль эмоций, особенно тех, которые отличаются интенсивностью, яркостью, длительностью. Обычно эмоции отражают в мотивации острые противоречия между личностью и средой, конкретной жизненной ситуацией. Однако простая констатация гнева, ярости или ревности еще далеко не раскрывает содержание мотивов, поскольку она не дает ответа на вопрос, каков субъективный смысл совершаемых действий. Пытаясь понять мотив, нельзя, на наш взгляд, ограничиваться указанием на то, что в момент совершения преступления виновный испытывал сильнейший приступ гнева, хотя эта эмоция оказывает значительное влияние на принятие решения.
Состояния гнева, возмущения и т. д. можно расценивать как свидетельство слабой приспособленности личности к среде, ее недостаточной адаптированности. Не случайно многие исследователи справедливо отмечают повышенный эмоциональный характер преступлений, совершаемых подростками. Для них характерны слабая адаптация к жизни, неумение преодолевать трудности и как следствие повышенная тревожность. Она помимо прирожденных особенностей формируется и в связи с тем, что молодые люди еще не обрели прочного места в жизни, часто попадают в ситуации сложного выбора, стоят перед необходимостью обретения основных ориентиров, имеющих кардинальное значение для их жизни. Не забудем и отсутствие или недостаточность психологической и материальной поддержки со стороны родителей в переходный период жизни несовершеннолетних.
В мотивах конкретизируются потребности, которые не только определяют мотивы, но в свою очередь изменяются и обогащаются вместе с изменением и расширением круга объектов, служащих их удовлетворению. Это, естественно, означает изменение и обогащение самой личности, особенно, если нравственны способы реализации мотивов. У одного человека не может быть беспредельного числа мотивов, но богатство мотивационной среды, а стало быть, и самой личности проявляется в их разнообразии и взаимодополняемости. При таком положении они могут не только “сотрудничать” между собой, но и усиливать или ослаблять друг друга, вступать во взаимные противоречия, следствием чего может быть непоследовательное, даже правонарушающее поведение. Но гораздо хуже, когда мотивы вступают в конфликт с нравственными нормами, регулирующими способы их удовлетворения. Именно в этих случаях чаще всего наступает преступное поведение.
Мотивы - явление психологическое, но они могут формироваться лишь при условии вступления человека в разнообразные отношения с окружающими, его включенности в общественные связи. Поэтому можно сказать, что они присущи только личности и представляют для нее канал связи со средой. В этом канале отражается то, как человек воспринимает мир, что он видит в нем, какие цели преследует, насколько близок к нему и, главным образом, к людям, насколько ценит их и свое место среди них. Чем беднее этот канал, тем отчужденнее индивид, тем слабее его социальные связи.
Следует допустить, что криминогенное значение имеет недостаточное число, так сказать немногочисленность, мотивов. Основанием для подобного предположения помимо общетеоретических соображений служат и некоторые эмпирические данные о том, что у так называемых общеуголовных преступников (убийц, воров, грабителей, разбойников, хулиганов) по сравнению с законопослушными гражданами заметен уже спектр мотивов и соответственно способов их реализации. Блокирование даже одного из наиболее значимых мотивов при общей скудости их набора вызывает не только психотравмирующие переживания, но и еще большее отчуждение от среды и норм, регулирующих поведение. Все это повышает вероятность совершения преступных действий.
Мотив, представляя собой одну из психологических форм отражения действительности, лежит как бы внутри поведения. Он пронизывает все его содержание и проявляется на всех его этапах, соединяя поведение с личностью. Мотив - внутренняя непосредственная причина преступления, выражающая личностное отношение к тому, на что направлены преступные действия.
Хотя мотив не может сформироваться без влияния внешних условий, он не является лишь простым передатчиком этих условий, существовавших в различные периоды жизни человека. Испытывая на себе влияние биологических и личностных особенностей, мотив олицетворяет единство объективного, социальной среды, и субъективного, личностных качеств, в которые трансформировались и через которые преломились объективные обстоятельства. В то же время он образует особое личностное свойство, в котором фокусируются ее ведущие жизненные тенденции. Поэтому о мотиве можно сказать, что он и зависим, и автономен.
Очень важно отметить, что нет мотивов, которые порождали бы только преступное поведение. В этом смысле мотивы как бы нейтральны. Следователь, прокурор, суд, а затем и работники исправительно-трудовых учреждений, как правило, квалифицируют мотив в рамках содержащейся в уголовном законе “номенклатуры” мотивов. При этом практически игнорируется то обстоятельство, что многие мотивы не являются специфически криминогенными, так как могут определять и непреступное поведение. Нередко даже в тех случаях, когда указываются, казалось бы, специфически криминогенные мотивы, например “хулиганские побуждения”, оказывается весьма неопределенным их содержание как непосредственных побудителей именно данных, а не каких-либо других преступных действий.