Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru
как результат каких-то изначальных условий, существовавших в момент Т1, а считались результатом процессов, происходивших внутри системы, внутри миро-системы. В этом заключен смысл знаменитой формулы Гюнтера Франка о «развитии недоразвитости» (development of underdevelopment).
Вторая линия, вытекающая из первой, - это историчность. Если происходящие процессы обусловлены самой системой, то вся история этой системы как единого целого (а не истории ее отдельных элементов, сопоставляемые одна с другой) служит ключом к пониманию ее современного состояния. Разумеется, это требует определения временных рамок системных процессов, что остается предметом ожесточенных споров. Тем не менее задача состояла в том, чтобы вывести анализ за пределы оценки одних лишь современных данных или даже данных, относящихся к XIX и XX столетиям, и сделать его предметом броделевскую длительность (longue durée).
Третьей линией была монодисциплинарность, и она вытекала из второй. Если в миро-системе имеют место постоянно возникающие и развивающиеся процессы, то что должно заставить нас думать, будто их можно разделить на отдельные, не зависимые друг от друга группы с их особенной (и даже противоположной) логикой? Бремя доказательства лежало, несомненно, на тех, кто заявлял о самостоятельности экономической, политической и социокультурной сфер. Мироси-
261
стемный анализ предпочитал настаивать на том, что мы имеем дело с «целостностями».
Именно поэтому четвертой линией стал холизм. Он имел историко-эпистемологическую природу и обусловливался всеми предшествующими обстоятельствами. Логика миро-системного анализа заставляла его приверженцев сомневаться в правильности границ, возведенных между отдельными областями обществоведения на протяжении 1850-1945 годов, а то и отрицать их. Границы эти выглядели прозрачными, в связи с чем высказывались мысли о реструктуризации имеющихся знаний. И в самом деле, [следование принципам] холизма ведет к переосмыслению давно сложившегося и в наши дни ставшего священным великого разделения между естественными и гуманитарными науками или даже к отказу от него.
Важно отличать эти четыре направления от тех течений, которые, как могло казаться, использовали подобную технологию, но никоим образом не несли в себе протеста против существовавших в обществоведении стандартов.
Глобализм не был тождественен «глобализации». В том смысле, в каком этот термин используется большинством авторов в последние десять лет, «глобализация» обозначает якобы новый, недавно возникший процесс, в котором, как утверждается, государства более не являются основными центрами принятия решений, но оказываются, причем именно в последнее время, элементами структуры, где свои правила диктует «всемирный рынок», весьма загадочный, но вполне объективно существующий.
Историчность не означала «социальной истории». В том смысле, в каком это понятие используется большинством исследователей на протяжении последней четверти века, «социальная история» отражает потребность ученых, анализирующих данные прошлого (так называемых историков), использовать их для проверки социологических обобщений, строящихся на основе анализа данных, относящихся к нашему времени. Социальная история является в значительной мере антиисторической дисциплиной, иерархически подчиняющей эмпирические исследования (в первую очередь касающиеся прошлого) так называемым теоретическим иссле-
262
дованиям. Социальная история совместима с глобализацией, но не с глобальностью. Монодисциплинарность не есть «мультидисциплинарность». Мультидисциплинарность признавала легитимность разделенности обществоведения, но призывала ученых, работающих в различных областях, изучать и использовать работы друг друга. Она отражала уверенность в том, что далеко не всегда «у семи нянек дитя без глазу». Этот подход противостоял исследованию целостностей, утверждая, что крайне сложно классифицировать данные таким образом, чтобы на их основе можно было сделать четкие и проверяемые выводы, и тем самым поддерживал возможность использования расплывчатых и неопровергаемых аргументов.
И наконец, холизм не был версией «общей образованности». На ней запечатлелись основные элементы современного деления знания на три сферы: естественные науки, науки о человеке и (находящееся между ними) обществоведение. Общая образованность делала всех ученых (да и всех образованных людей) восприимчивыми к положениям, лежащим в основе каждой из этих
Иммануэль Валлерстайн=Конец знакомого мира: Социология XXI века/Пер. с англ. под ред. В.И. Иноземцева. - М.: Логос, 2004. - 368 с.
Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru
самостоятельных сфер. Холизм же задается вопросом, действительно ли они представляют собой различные виды знания и следует ли их рассматривать в качестве таковых. Данный спор имеет непосредственное отношение к принципиальной проблеме соотношения потребности в истине и потребности в благе.
Говоря не только о том, чем были эти основные линии миро-системного анализа, но и о том. чем они не были, я хотел бы избежать опасностей, скрывающихся в успехе. Именно мощь, а не слабость наших усилий объясняет то, что сегодня применяемая нами терминология начинает использоваться в иных, даже противоположных целях. Это может вызвать серьезную неразбериху в научном сообществе и, что даже хуже, неразбериху в наших собственных рядах, подрывающую нашу способность достигать поставленных целей.
В названии доклада использована фраза «взлет и грядущее падение миро-системного анализа». Ведь до сих пор говорилось только о взлете. В чем я вижу [неизбежность] падения? Упадок любого движения - а миро-системный анализ
263
выступает именно движением в рамках современного обществоведения - обусловливается его противоречиями, а также постепенным исчерпанием его значимости и полезности. Мы еще не приблизились к такому состоянию, но с очевидностью движемся к закату, или, если позволите мне так выразиться, к точке бифуркации. Каковы же противоречия миро-системного анализа?
Во-первых, миро-системный анализ определенно не является теорией и даже способом теоретизирования, это лишь точка зрения и критика других точек зрения. Эта критика обладает значительной мощью, и лично я считаю, что она разрушительна для многих положений современного обществоведения. Любая критика деструктивна; к тому она и предназначена. Она разрушает, но сама по себе ничего не создает. Выше я назвал это воссозданием основы. Однако когда место для фундамента расчищено, остается поле для деятельности; появляется не новая конструкция, а лишь возможность ее возведения.
Старые теории никогда не умирают и обычно не исчезают бесследно. Они сначала притворяются погибшими, а затем мутируют. Таким образом, задача критики прежних теорий может всегда казаться актуальной. Но существует опасность, что эта задача поглотит нас настолько, что мы в ней потеряемся и откажемся принимать на себя необходимый риск движения вперед. По мере того как наше стремление идти вперед слабеет, мы становимся все более ненужными и бесполезными. И тогда мутировавшие теории возвращаются - более сильные, чем когда бы то ни было. Предпринятая в 90-е годы попытка возродить теорию модернизации служит тому примером, пусть и не слишком показательным. Если позволительно продолжить медицинские аналогии, то проблема, с которой столкнулся сегодня миросистемный анализ, сходна с проблемой злоупотребления антибиотиками. Решение ее заключается в переходе от медикаментозной терапии к профилактической медицине.
Критика сопряжена и с другой проблемой, особенно заметной, когда она уже успела потерять свою изначальную энергию. Нетрудно создать впечатление, что мы учли уроки критики. Я уже отмечал, как легко понятия и термины начинают
264
использоваться в целях, отличных от имеющихся в виду и способных впоследствии извратить саму суть наших действий. К такой ситуации применима формула «врач, исцелись сам». Но я хотел бы пойти дальше банальной констатации значения самокритики. Я наблюдаю тенденцию к игнорированию нашей изначально критичной позиции, проявляющуюся всякий раз, когда мы восхваляем подражающих нам, и полагаю, что эта тенденция угрожает как нашей критической задаче, так и мнимым целям реконструкции3. В конце пути мы рискуем оказаться в ситуации, уже знакомой множеству интеллектуальных движений, когда их названия теряют какой-либо смысл.
Третья проблема заключается в том, что мы незаметно перешли сначала от критики методов анализа ситуации, складывающейся на периферии миро-хозяйственной системы, к критике способов изложения истории современного нам мира, затем - к критике теорий, призванных объяснить современную миро-систему, и далее - к критике методологии, используемой в общественных науках, и даже к критике принципов организации научных институтов. Мы шли вслед за своей критикой и за нашими ответами тем, кто, в свою очередь, критиковал нашу работу. Мы словно постоянно открывали одни двери, чтобы обнаружить за ними другие. Видимо, проблема была глубже, чем мы могли себе представить.
Возможно, она коренится в самой парадигме мышления, свойственной капиталистическому мирохозяйству. Именно так считают те, кого называют постмодернистами. Мне близки многие их
Иммануэль Валлерстайн=Конец знакомого мира: Социология XXI века/Пер. с англ. под ред. В.И. Иноземцева. - М.: Логос, 2004. - 368 с.
Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru
критические позиции (к большинству из которых мы, однако, пришли раньше и сформулировали их более четко). Однако в целом я не считаю таковые ни достаточно «пост»-модернистскими. ни достаточно серьезно реконструирующими [основы методологии]. Их сторонники, и в этом можно быть уверенными, не сделают за нас нашу работу.
Статус движения, существующего в рамках общественных наук, всегда давал определенные преимущества. Он позволяет нам объединять силы, разъяснять свою критику и поддерживать друг друга в окружении, которое порой может становиться даже враждебным. В целом я положительно оцениваю наши действия. С одной стороны, мы позволили сосущество-
265
вать различным взглядам и потому не превратились в секту. С другой - мы не формулировали нашу программу так расплывчато, чтобы она лишилась своей критической сути (а это неминуемо случилось бы, если бы мы приняли неоднократно звучавшие предложения переименовать наше движение в «социологию развития», «политэкономию», «глобальную социологию» и тем самым смешались бы с ними).
Тем не менее статус движения обладает и определенными недостатками. Меня возмущает изложение всего в нескольких строках наших взглядов, нередко присутствующее в книгах, написанных теми, кто наверняка не прочел практически ничего из наших работ. Не в меньшей мере я возмущен и той легкостью, с которой полученные нами данные присваиваются (причем безосновательно) не только без всякого упоминания их авторства, но и, что более важно, без учета каких бы то ни было особенностей методологии, применяемой для их получения. В определенной степени это неизбежно, поскольку движения склонны обращаться к самим себе, и в какой-то момент это начинает радикально ограничивать их воздействие.
Существует, конечно, и другой путь, который, если ему последовать, может преодолеть ограничения, присущие интеллектуальному движению. Он предполагает прорыв к самому сердцу общественных наук, причем не в качестве движения, а в качестве [источника] общепризнанных истин. Как этого добиться? Конечно, мы или некоторые из нас могли бы заняться написанием учебников обществоведения для первокурсников, но это больше похоже на ШУТОЧНЫЙ, чем на реальный ответ. Реальная же возможность заключается в том, что ученым, занимающимся миросистемным анализом, следует обратиться, причем срочно, к ряду наиболее фундаментальных вопросов, которые, на мой взгляд, можно успешно решить, лишь отказавшись от обществоведческих теорий и представлений о структурах знания, пришедших к нам из XIX века, и прочно усвоив уроки миро-системного анализа.
Позвольте мне перечислить лишь некоторые из этих фундаментальных вопросов: • Какова природа той особой области знания, которую мы можем называть обществоведением, если она вообще су-
266
ществует? Как мы определяем ее характеристики и ее социальную роль? В частности, каким образом, если это в принципе возможно, следует проводить разграничение между этой областью и гуманитарными науками, с одной стороны, и естественными - с другой?
•Каковы, теоретически, взаимоотношения между общественными науками и общественными движениями? между общественными науками и структурами власти?
•Существуют ли различные типы общественных систем (я предпочел бы говорить об «исторических системах»), и если да, то какие основные черты отличают их друг от друга?
•Имеют ли эти исторические системы естественную историю или нет? Если да, то можно ли назвать эту историю эволюционной?
•Каким образом в социуме организуется пространственно-временной континуум и в какой степени это определяет представления, лежащие в основе социологических исследований?
•Какие процессы опосредуют переход от одной исторической системы к другой? Насколько адекватно описывают их такие метафоры, как самоорганизация, креативность, возникновение порядка из хаоса?
•Как теоретически соотносятся поиск истины и стремление к справедливому обществу?
•Как мы представляем себе ныне существующую историческую систему (миро-систему)? И что можно сказать о ее возвышении, ее структуре и ее грядущем упадке исходя из ответов на вопросы, поставленные выше?
Как можно заметить, список завершается вопросом, с которого мы начинали. Людей, которые причисляют себя к сообществу исследователей, вовлеченных в миро-системный анализ, занимают, разумеется, и многие другие проблемы. В то же время и отмеченные выше вопросы или хотя бы
Иммануэль Валлерстайн=Конец знакомого мира: Социология XXI века/Пер. с англ. под ред. В.И. Иноземцева. - М.: Логос, 2004. - 368 с.
Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru
некоторые из них волновали и волнуют многих других ученых. Задача, однако, заключается в признании этих вопросов взаимосвязанными и в понимании того, что ответы на них могут быть получены лишь при рассмотрении их в комплексе, то есть в рамках миро-системного подхода.
267
Не менее важно и то, что ученые, исповедующие миро-системный подход, сегодня в целом лучше большинства обществоведов подготовлены к решению этих вопросов в их неразрывном единстве. С того момента, как мы приступим к этим вопросам в свойственной нам манере, мы перестанем быть одним из течений в общественных науках, но сможем заявить о намерении сформулировать их основные задачи. Не является ли это преувеличением? Вовсе нет. Исследуя миро-систему, мы приходим к пониманию, что интеллектуальная деятельность определяется не только интеллектуальными или волевыми качествами, но социальной своевременностью - в миросистемном смысле. И именно потому, что историческая система, в которой мы живем, переживает завершающий кризис, появляется возможность решить поставленные вопросы таким образом, который открыл бы путь к созданию рационально организованных общественных конструкций. Этой возможности не имели ученые XIX века, сколь бы проницательны и компетентны они ни были. Именно в силу того, что легитимность основополагающих для капиталистического мирохозяйства иерархий - классовых, расовых или тендерных - активно оспаривается (как политически, так и интеллектуально), сегодня впервые в истории открывается возможность создания более всеобъемлющей и относительно более объективной обществоведческой науки.
Именно специфика нашего времени позволяет, опять-таки впервые, встать на плечи титанов XIX века и увидеть новые перспективы, если, конечно, нам хватит энергии и воли. Именно сегодня мы. не рискуя потерять лица, можем последовать призыву Дантона «Смелость, еще раз смелость, смелость всегда». Это наше время, и настал момент, когда обществоведы должны продемонстрировать, могут ли они создать науку, способную адекватно описать ту всемирную социальную трансформацию, которую нам всем придется пережить.
«Макро...» и «микро...» составляют антиномию, давно и широко используемую как в общественных, так и в естественных науках. В последние двадцать лет в обществоведении стало активно использоваться и противопоставление глобального локальному. Третья пара противоположностей - структура и элемент - также получила ныне признание и даже заняла центральное место в инструментарии культурологических исследований. Эти три антиномии не идентичны, но в сознании многих ученых они тесно переплетаются, а в дискуссиях [, не требующих терминологической четкости,] зачастую используются как синонимы.
«Макро...» и «микро...» представляются противоположностями, несущими на себе оттенок предпочтения. Одни предпочитают изучать макроявления, другие - микроявления. Но с противопоставлением глобального локальному и в еще большей степени структуры элементам возникают настоящие страсти. Многим кажется, что подлинный анализ возможен лишь в рамках либо только глобальных, либо только локальных явлений. Напряженность, окружающая антиномию структуры и элементов, несравненно сильнее. В этих терминах нередко звучат громкие призывы к морали; многие обращаются к этим понятиям, видя в них единственную надежную основу для научной работы.
* Приветственный доклад но случаю Дня обществоведения-1996 в Нидерландском межуниверситетском институте координации социальных исследований, Амстердам, 11 апреля 1996 года.
269
Почему этот спор оказывается столь напряженным? Понять это нетрудно. Перед нами стоит дилемма, занимающая мыслителей на протяжении нескольких тысячелетий. За этими антиномиями кроется спор о предопределенности и свободе воли, в который было вовлечено бесчисленное множество богословов, философов и ученых. Именно поэтому данный вопрос не является второстепенным, и именно поэтому за много тысячелетий по его существу так и не было достигнуто подлинного консенсуса. Я полагаю, что наше неумение выйти за пределы этого противостояния оказывается основным препятствием для выработки формы знаний, адекватной миру нового века и нового тысячелетия, миру, который, как я ожидаю, будет серьезно отличаться от нынешнего. Поэтому я предлагаю взглянуть на то, как протекал этот извечный спор в рамках нашего сообщества, в пределах той совсем еще новой конструкции, которая именуется обществоведением. Я намерен доказать, что та форма, в которой прежде ставилась проблема,
Иммануэль Валлерстайн=Конец знакомого мира: Социология XXI века/Пер. с англ. под ред. В.И. Иноземцева. - М.: Логос, 2004. - 368 с.
Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru
сделала ее неразрешимой. И я намерен доказать, что сегодня наступил тот момент, когда мы можем преодолеть социальные построения, созданные в XIX веке, и открыть путь к конструктивному, и коллективному, разрешению этого вопроса.
Позвольте начать с рассмотрения проблемы предопределенности и свободы воли в богословских дискуссиях. Кажется, что представление о всеобщей предопределенности коренится непосредственно в идее всемогущества Бога - центральной идее всех монотеистических религий. С одной стороны, если Бог всемогущ, то все предопределено Его волей и допускать иное было бы богохульством. С другой стороны, все церкви стремятся прививать [своей пастве] нравственное поведение. Идея же предопределенности дает грешнику возможность легкого оправдания. Неужели Господь предопределил, что мы будем грешить? И если это так, должны ли мы противиться Его воле? Теологи испокон веков бились над этой головоломкой. Одно из решений состояло в утверждении, что Бог предоставил нам свободу воли, открыв возможность самим решать, грешить или не грешить. Но это слишком легкое решение. Зачем Господь счел это нужным или возможным?
270
Это делало бы нас похожими на игрушки в Его руках. Помимо того, такой ответ не обеспечивает логической безупречности аргументов. Если Бог дал нам свободу воли, можем ли мы пользоваться ею по своему разумению? Если да, то всемогущ ли Господь? А если нет, то можем ли мы действительно сказать, что обладаем свободой воли?
Мне хотелось бы еще раз выразить свое давнее восхищение той ловкостью, с которой Кальвин попытался решить эту проблему. Кальвинистская аргументация очень проста. Наши судьбы на деле не предопределены, причем даже не потому, что Бог не может предопределить всего на свете, но потому, что, утверждая всеобщую предопределенность, люди сами ограничивают Его способность предопределять. Кальвин, по существу, говорит о том, что если мы не можем изменить себя, то Бог может, иначе Он не всемогущ. Однако, как вам хорошо известно, кальвинисты не были теми людьми, кто попустительствовал безнравственному поведению. Как же тогда убедить людей следовать нормам, которые, по мнению кальвинистов, необходимо соблюдать? Вспомним, Кальвин был одним из представителей Реформации, стремившихся опровергнуть католическую доктрину, согласно которой благие деяния вознаграждаются свыше (которой в конечном счете оправдывалась продажа индульгенций). Для выхода из ловушки кальвинисты обратились к идее отрицательной благодати, которая на самом деле является хорошо знакомым и весьма современным научным изобретением - методом доказательства от противного. Если мы не можем знать, кто будет спасен, ибо это ограничивало бы Бога в Его решениях, мы можем знать, кто не будет спасен. Утверждалось, что Бог сулит проклятие за греховное поведение, определяемое по церковным канонам. Погрязшие во грехе заведомо не будут спасены, ибо Бог не позволил бы спасаемым действовать таким образом.
Кальвинистское решение оказалось настолько хитроумным, что впоследствии было перенято революционными движениями XIX и XX веков. В этом случае аргументы выглядели следующим образом. Мы не можем знать наверняка, кто Действует на благо революции, но знаем, кто не действует ей
271
на благо - это те, чьи дела греховны, то есть противоречат решениям революционной организации. Каждый член организации - потенциальный грешник, даже если в прошлом его поведение было достойным. Поэтому члены организации находятся под непрестанным контролем революционных властей, наблюдающих, не пошли ли они против воли Бога, то есть против воли революционной организации.
Но не только революционеры восприняли кальвинистское решение. По существу, его приняла и современная наука. Мы никогда не можем определенно знать, достиг ли ученый истины, но мы можем знать, когда он грешит против нее. Это происходит, если он не следует нормам соответствующих научных методов, определяемым сообществом ученых, и тем самым отходит от «рационального», если он опускается до политики, журналистики, поэзии или иных недостойных занятий.
Кальвинистское решение хитроумно, но имеет один огромный недостаток. Оно наделяет излишними полномочиями определенных людей - представляют ли они церковные власти, революционное руководство или научную элиту, -которым позволено судить о том, выказывают ли другие признаки отрицательной благодати. Но кто будет следить за следящими? Можно ли преодолеть этот недостаток? В качестве классического средства выступает утверждение
Иммануэль Валлерстайн=Конец знакомого мира: Социология XXI века/Пер. с англ. под ред. В.И. Иноземцева. - М.: Логос, 2004. - 368 с.