Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru
контролировали наиболее богатые и мощные в военном отношении державы. Они использовали самые передовые технологии и были их единственными создателями. Эти факты кажутся практически неоспоримыми, и их действительно нелегко опровергнуть. Вопрос, однако, состоит в том, чем обусловлен разрыв в мощи и благосостоянии между Европой и остальным миром. Некоторые считают, что европейцам удалось совершить нечто особенное и достойное похвалы, что не удалось людям в других частях света; в этом случае говорят о «европейском чуде»1. Европейцы инициировали промышленную революцию и разработали концепцию устойчивого экономического роста, они реализовали модели модернити и капитализма, породили как бюрократизацию, так и представления о свободе личности. Разумеется, в этом случае необходимо четче определить данные понятия, определить, действительно ли европейцы вызвали к жизни эти процессы, и если да, то когда именно.
Но даже если мы придем к согласию относительно определений и хронологии и тем самым признаем реальность того или иного явления, то и в этом случае мы проясним лишь немногое. Нам по-прежнему нужно будет объяснить, почему именно европейцы, а не кто-то другой дал толчок тем или иным процессам и почему они зародились в конкретный исторический момент, а не раньше или позже. В поисках разгадки многие ученые инстинктивно обращаются к далекому прошлому, пытаясь разглядеть в его чертах истоки современных тенденций. Если в XVIII или XVI веках европейцы совершали поступки типа «а», то это объявляется следствием того, что их предки (или, точнее, те, кто считается их предками, так как это понятие имеет скорее культурное, или псевдокультурное, нежели биологическое значение) совершали поступки типа «у» в XI веке н.э. или обладали характеристикой «у» в
228
веке до н.э., если не раньше. Каждый из нас может привести множество примеров, когда в ходе объяснения, установив или, по крайней мере, предположив существование определенных исторических фактов или тенденций в XVI-XIX веках, нас отсылают еще дальше в глубь европейской истории на поиски наиболее значимой переменной.
Однако существует обстоятельство, которое долгое время не то чтобы скрывалось, но как бы не подлежало обсуждению. Считалось, что изобретения и новации, возникшие в XVI-XIX веках в Европе, были все без исключения позитивными, что Европа должна ими гордиться, а остальной мир может лишь завидовать европейцам или, по крайней мере, быть им признательным. В этом случае сама новизна уже воспринимается как достижение, и названия множества книг подтверждают распространенность подобного подхода.
У меня не вызывает сомнения, что современная историография социологической теории отражает в общем и целом именно такое восприятие. Конечно, его правильность может быть оспорена с помощью различных контраргументов, что и случается все чаще и чаще. Можно усомниться в том, насколько точны наши представления о том, что происходило в Европе и в мире в целом в XVIXIX веках. Можно оспорить значимость того, что считают культурными предпосылками тех или иных процессов. Можно вписать историю Европы в XVI-XIX веках в более широкий контекст, расширив временные рамки от нескольких веков до десятков тысячелетий. Предприняв подобные попытки, многие исследователи выступают с заявлениями о том, что европейские «достижения» XVI-XIX веков выглядят не столь уж и впечатляющими, что они могут относиться к [высокой точке] циклического пути развития; иногда вспоминают, что многие из таковых вовсе даже и не являются исключительно европейскими достижениями. И наконец, можно признать, что все эти нововведения были реальны, но возразить, что они принесли с собой скорее негативные, чем позитивные, последствия.
Подобная ревизионистская историография убеждает своей детализированностью, но при этом стремится к созданию нового собирательного образа. В определенный момент
229
стремление разрушать и развенчивать старое может возобладать, и тогда альтернативная теория одержит верх. Нечто подобное, похоже, происходит (или уже случилось) с историографией Французской революции, в которой так называемый «социальный подход», или «социальная интерпретация», господствовавшие в научной литературе без малого полтора столетия, на протяжении последних трех десятилетий подверглись серьезным сомнениям, решительно критиковались и были в определенной степени преодолены. Весьма вероятно, что в наши дни мы находимся на пороге смены парадигм, затрагивающей фундаментальные основы историографии модернити.
В моменты таких масштабных перемен остается глубоко вздохнуть, отступить на шаг назад и
Иммануэль Валлерстайн=Конец знакомого мира: Социология XXI века/Пер. с англ. под ред. В.И. Иноземцева. - М.: Логос, 2004. - 368 с.
Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru
задуматься, так уж ли новые гипотезы убедительнее прежних, и, что даже более важно, воистину ли свободны они от базовых предпосылок своих предшественниц? Именно этот вопрос я хотел бы поставить в связи со сменой парадигмы в исследовании предполагаемых достижений европейцев в эпоху модернити. Старая парадигма критикуется. Что предлагается в качестве замены? Насколько это новое отличается от старого? Прежде чем обратиться к этой масштабной проблеме, рассмотрим другие подходы к критике евроцентризма.
Универсализм. Универсализм предполагает существование научных истин, справедливых всегда и везде. В последние столетия, явившиеся эпохой культурного триумфа науки как познавательной деятельности, европейская мысль была отмечена серьезным влиянием универсализма. Наука потеснила философию, став самым авторитетным методом познания и заняв место арбитра в обществоведческих спорах. Наука эта была, разумеется, ньютоновско-картезианской. Она утверждала, что мир подчиняется детерминистским законам, описывающим линейные процессы, управляемые стремлением к достижению равновесия, и что возводя эти законы в ранг универсальных обратимых уравнений, мы можем, зная определенный набор исходных условий, определить состояние системы в любой момент времени - как прошлого, так и будущего.
230
Значение этого для социальной теории казалось очевидным. Обществоведы считали себя способными открыть универсальные процессы, объясняющие поведение человека, а любые гипотезы, которые им удавалось обосновать, считались сохраняющими свою актуальность независимо от времени и пространства или же должны были формулироваться таким образом, чтобы их истинность не зависела от времени и пространства. Личность исследователя не имела значения, коль скоро ученые выступали в качестве аналитиков, не имевших своих особых ценностей. Региональными особенностями эмпирических реалий также можно было пренебречь, если только исходные данные были обработаны правильно, поскольку считалось, что процессы [развития] неизменны. Сходными оставались и позиции тех ученых, которые придерживались более исторического и идиографического подхода, поскольку признавалось существование некоей определяющей историческое развитие модели. Все теории стадиального развития (созданные Контом, Спенсером или Марксом, если назвать лишь несколько имен из длинного списка) по большому счету оставались теоретизированным изложением того, что принято было называть виговской интерпретацией истории* и что сводилось к утверждениям о превосходстве нынешнего состояния над всеми предшествующими и о четкой обусловленности настоящего прошлым. И даже наиболее подверженные эмпиризму исторические исследования, сколько бы решительно в них ни отвергалось теоретизирование, несли на себе печать представлений о стадиальности развития.
Европейская социальная теория - выступала ли она в виде антиисторических рассуждений социологов или в виде разра-
* Речь идет о концепции, представлявшей историю как безусловно прогрессивный процесс, которому может быть придано нужное направление. Популяризировавшаяся в середине XIX века лордом Макалеем (Lord Macaulay) и другими лидерами партии вигов, отождествлявших распространение британских политических институтов, британской культуры и английского языка по всему миру с распространением принципов цивилизации, эта концепция стала основой для формулирования принципа мелиоризма, согласно которому человечество может и должно совершенствоваться. Сегодня принцип мелиоризма считается одной из трех базовых и составляющих идеологии либерализма. - Прим. ред.
231
батывавшейся историками стадиальной теории развития - оставалась предельно универсалистской в своем утверждении того, что процессы, происходившие в Европе в XVI-XIX веках, определяли модель, способную быть примененной повсеместно: либо потому, что она отражает прогрессивное, а потому необратимое развитие человечества, либо потому, что описывает процесс удовлетворения все новых потребностей человечества через устранение искусственных препятствий. Современная исследователям Европа выступала не только примером совершенства, но и всеобщей моделью будущего.
Склонные к универсализму теории всегда подвергались критике с тех позиций, что ситуация в конкретном месте в конкретный момент времени выглядела противоречащей модели. Всегда находились и ученые, заявлявшие, что универсальные обобщения невозможны как таковые. Однако в последние тридцать лет к этим двум типам критики универсалистских социальных теорий добавился третий. Было заявлено, что предполагавшиеся универсальными теории в действительности не являются таковыми, оказываясь попыткой представить исторический путь западного мира в качестве универсальной модели. Джозеф Нидхэм уже довольно давно заметил,
Иммануэль Валлерстайн=Конец знакомого мира: Социология XXI века/Пер. с англ. под ред. В.И. Иноземцева. - М.: Логос, 2004. - 368 с.
Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru
что «фундаментальной ошибкой евроцентризма является... неявное постулирование того, что современные наука и техника, сформировавшиеся в Европе эпохи Возрождения, универсальны, а следовательно, универсально и все исходящее от Европы»2.
Тем самым была обозначена связь евроцентризма социальной теории с ее партикуляризмом. Данная теория была объявлена не только евроцентричной, но и подверженной провинциальной ограниченности. Это задело за живое, поскольку социальная теория эпохи модернити гордилась прежде всего тем, что возвысилась над частностями. И в той степени, в которой это обвинение казалось оправданным, оно несло в себе нечто намного большее, нежели простое утверждение о том, что универсальные положения все еще не были сформулированы в том виде, который делал бы их применимыми в любой ситуации. Цивилизация. Под «цивилизацией» понимается ряд социальных характеристик, противоположных первобытности или варварству. Европа эпохи модернити считала себя не про-
232
сто одной из многих «цивилизаций», но единственной или, по крайней мере, наиболее «цивилизованной». Единого мнения по поводу черт этой цивилизованности не наблюдалось, однако, даже среди самих европейцев. Для одних цивилизация отождествлялась с «модернити», то есть с развитием технологий, ростом производительности и верой в исторический прогресс. Для других цивилизация означала возросшую независимость «индивида» от иных социальных субъектов: семьи, сообщества, государства, религиозных институтов. Для третьих цивилизация означала отказ от грубости в повседневной жизни, «хорошее» в самом широком смысле слова поведение. Для четвертых она ассоциировалась с сокращением масштабов или сужением сферы применения легитимного насилия и расширением понятия жестокости. И разумеется, для многих понятие цивилизации предполагало комбинацию некоторых или даже всех отмеченных черт.
Когда в XIX веке французские колонизаторы говорили о цивилизаторской миссии (la mission civilisatrice), они имели в виду, что посредством колониальных завоеваний Франция (и, в более широком смысле слова, Европа) привьют неевропейским народам ценности и нормы, воплощенные в этих определениях цивилизации. Когда в 1990-е годы отдельные группы в западных странах говорили о «праве вмешательства» в политическую ситуацию в различных, но почти никогда не относящихся к западному миру регионах планеты, оно также обосновывалось ценностями цивилизации.
Совокупность этих ценностей, как бы мы их ни называли -цивилизационными, секулярногуманистическими или ценностями модернити, - пронизывает социальную теорию, поскольку она сама выступает продуктом исторической системы, возведшей их в абсолют. Обществоведы инкорпорировали эти ценности в определения тех проблем (социальных или интеллектуальных), которые они считают заслуживающими внимания. Они инкорпорировали их в понятия, используемые при анализе этих проблем, равно как и в измеряющие их индикаторы. Без сомнения, социологи в большинстве своем утверждали, что отрицают ценностный подход, подчеркивая, что стремятся сознательно искажать данные в угоду своим
233
общественным или политическим предпочтениям. Но ценностно-нейтральная позиция в этом смысле вовсе не означает, что ценности не играют роли при оценке исторической значимости тех или иных явлений. Именно это прежде всего имел в виду Генрих Риккерт, когда он еще в 1913 году говорил о логической специфичности того, что он называл «культурными науками»3. Последние не способны игнорировать «ценности» при определении социальной значимости.
Справедливости ради заметим, что западные, а потому определявшиеся специфическими социальными условиями, представления о «цивилизации» не были абсолютно чужды концепции множественности «цивилизаций». При постановке вопроса об истоках цивилизационных ценностей и о том, почему они изначально возникли (как это утверждалось) в западном мире эпохи модернити, ответ почти неизбежно сводился к тому, что они являются продуктом специфических и имеющих продолжительную историю процессов, обусловленных наследием то античности и/или христианского средневековья, то иудейского мира, а то и обоих, что иногда называют иудейско-христианской традицией.
Против этих утверждений может быть и уже было выдвинуто множество возражений. Цивилизованность современного мира, или современного европейского мира, причем именно в том смысле, в каком это понятие употребляется европейцами, была поставлена под сомнение. Примечателен ироничный ответ, данный Махатмой Ганди на вопрос «Что Вы думаете о западной цивилизации?»: «Это была бы неплохая идея». Оспаривается и тезис о том, что ценности древних
Иммануэль Валлерстайн=Конец знакомого мира: Социология XXI века/Пер. с англ. под ред. В.И. Иноземцева. - М.: Логос, 2004. - 368 с.
Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru
Греции и Рима или древней Иудеи в большей мере способствовали возникновению так называемых современных ценностей, чем ценности других цивилизаций. И наконец, неочевидно само право современной Европы считать себя наследницей, с одной стороны, цивилизации Греции и Рима и, с другой стороны, древней Иудеи. Спор между теми, кто считает Грецию и Иудею альтернативными источниками европейской цивилизации, имеет долгую историю. Каждая из сторон отрицает правоту другой, но сам спор вызывает сомнения в состоятельности его предмета.
234
Как бы то ни было, рискнет ли кто-нибудь утверждать, что Япония может объявить себя наследницей цивилизации древней Индии на том лишь основании, что именно там зародился буддизм, ставший центральным элементом японской культуры? Более ли близки в культурном смысле современные Соединенные Штаты к древним Греции, Риму или Иудее, чем Япония к индийской цивилизации? Можно, наконец, указать на то, что христианство решительно порвало с греческой, римской и иудейской традициями. Сами христиане говорили именно об этом вплоть до эпохи Возрождения. И разве разрыв с античностью не остается и по сей день частью символа веры всех христианских конфессий?
Сегодня, однако, спор о ценностях вышел на первый план в сфере политики. Малазийский премьер-министр Махатхир был предельно четок в своем заявлении о том, что азиатские страны могут и должны проводить «модернизацию» без принятия всех или хотя бы части ценностей европейской цивилизации. Его взгляды встретили поддержку азиатских политических лидеров. Спор о «ценностях» приобрел большое значение и в самих европейских странах, особенно (но не только) в Соединенных Штатах*, приняв вид дискуссии о «мультикультурализме». Она оказала значительное влияние на институционализированную социологию, вызвав к жизни объединения университетских ученых, отрицающих тезис о единичности того, что принято называть цивилизацией.
Ориентализм. Ориентализм рисует стилизованную и обобщенную картину характерных черт незападных цивилизаций. Он представляет собой как бы оборотную сторону понятия «цивилизация» и со времени выхода в свет работ Анвара Абдель-Малека и Эдуарда Саида выступает предметом широких дискуссий4. Еще совсем недавно быть ориенталистом счита-
* Эта формулировка заслуживает, на наш взгляд, особого внимания по причине четкости, с какой автор подчеркивает принадлежность Соединенных Штатов к ареалу распространения европейской культуры; даже знаменитая формула А.Мэддисона о США, Канаде, Австралии и Новой Зеландии как о боковых ветвях Запада
(см.: Maddison, A. The World Economy. A Millennial Perspective. Paris: OECD Development Centre, 2001, p. 27)
оказывается гораздо менее категоричной. - Прим. ред.
235
лось почетным6. Ориентализм обнаруживает свои истоки в европейском средневековьи, когда отдельные христианские монахи-интеллектуалы, желая лучше понять нехристианские верования, начали изучать языки восточных народов и вчитываться в их священные писания. Разумеется, они основывались на предпосылке истинности христианской доктрины и стремились к обращению язычников в христианскую веру, но тем не менее они воспринимали восточные религиозные тексты серьезно, как выражение, пусть и извращенное, человеческой культуры.
Когда в XIX веке ориентализм обрел светский вид, он не слишком изменил свои формы. Ориенталисты продолжали изучать языки и расшифровывать тексты. Они сохранили и прежде присущий им «бинарный» взгляд на социальную реальность, лишь заменив разделение на христианское и языческое дихотомией западного и восточного, модернити и архаики. В социологии возник длинный ряд известных противопоставлений: военного и индустриального типов обществ, Gemeinschaft и Gesellschaft, механической и органической солидарности, традиционной и рационально-законодательной легитимации, статики и динамики. Хотя в большинстве случаев эти противопоставления не содержали прямых отсылок к ориентологическим исследованиями, не стоит забывать, что их предтечей явилось противопоставление Генри Майном статуса договору, основанное на сравнении индийской и английской систем права.
Ориенталисты считали себя людьми, старательно доказывавшими свое благожелательное отношение к незападным цивилизациям, посвящая всю свою жизнь кропотливому изучению текстов с целью понять их культуру. То, что в данном случае они считали культурой, было, разумеется, не более чем конструкцией, созданной представителями иной культуры. И именно адекватность и действенность этих конструкций и была подвергнута критике, причем на трех уровнях: утверждалось, что они противоречат эмпирическим фактам; что они являются слишком
Иммануэль Валлерстайн=Конец знакомого мира: Социология XXI века/Пер. с англ. под ред. В.И. Иноземцева. - М.: Логос, 2004. - 368 с.
Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru
абстрактными и игнорируют очевидное многообразие [социальных] форм; и, наконец, что они представляют собой развитие европейских предрассудков.
236
Выпады против ориентализма были, однако, чем-то большим, чем критика научной несостоятельности. Они воплощали в себе и критику в адрес политических последствий подобных социологических построений. Ориентализм рассматривался в качестве инструмента оправдания доминирующего статуса Европы, как важный идеологический довод в пользу имперской роли Европы в миро-системе модернити. Критика ориентализма оказалась увязанной с более общей критикой материального подхода и стала элементом усилий, направленных на разрушение обществоведческих догм. При этом отмечалось, что как попытки инициировать за пределами западного мира альтернативное обсуждение «оксидентализма», так и, к примеру, «все рассуждения элит об антитрадиционализме в современном Китае, проявляющемся начиная с 'Движения 4 мая' и заканчивая студенческой демонстрацией на площади Тянаньмынь в 1989 году, оказались в значительной степени ориентализированы»6 и потому лишь укрепляли позиции ориентализма, а не подрывали их.
Прогресс. Прогресс, его реальность и неизбежность, был основной темой в эпоху европейского Просвещения. Некоторые авторы считают, что эта идея столь же стара, как и западная философская традиция7. Так или иначе, концепция прогресса в XIX веке стала в Европе общепринятой (и оставалась таковой на протяжении большей части XX столетия). Общественные науки с самого своего возникновения несли на себе печать теории прогресса.
Идея прогресса стала основой исследования всемирной истории и краеугольным камнем всех теорий стадиального развития. Более того, она оказалась движителем прикладной социологии. Нам внушали, что мы изучаем обществоведческие дисциплины с тем, чтобы глубже понять социальную реальность, ибо только в этом случае мы сможем более осмысленно и более уверенно способствовать всемерному ускорению прогресса (или, по меньшей мере, устранять препятствия на его пути). «Эволюция» или «развитие» выступали скорее не как аналитические, а как предписывающие понятия. Социальные науки стали советником (а то и служанкой) политиков - от паноптикума Бентама до Союза социальной поли-
237
тики*, комиссии Бевериджа и бесчисленного множества других государственных комитетов, послевоенных антирасистских программ ЮНЕСКО, а также исследований Джеймса Коулмана по проблемам американской системы образования. В послевоенный период «развитие отсталых стран» выступило лозунгом, оправдывавшим вовлечение обществоведов, исповедовавших самые разные политические убеждения, в социальную и политическую реорганизацию незападного мира. Прогресс не просто осознавался или анализировался, он еще и навязывался. Такой подход не слишком отличается от того, о котором мы упоминали при обсуждении «цивилизации». В данном случае следует, однако, подчеркнуть, что в то время как понятие цивилизации стало неоднозначным и вызывающим подозрение (особенно после 1945 года), понятие прогресса сохранило свою значимость и легко заменило категорию цивилизации, так как выглядело более импозантным. Идея прогресса выступала последним рубежом обороны евроцентризма, его резервной позицией.
Идея прогресса во все времена подвергалась критике со стороны консерваторов, хотя можно сказать, что сила их сопротивления радикально снизилась в период с 1850 по 1950 год. Однако с 1968 года критики идеи прогресса вновь ожили, обретя новых сторонников в среде консерваторов и новые основы для своей веры в левых кругах. Ведь к критике идеи прогресса можно подойти с различных сторон. Можно сказать, что все, обычно называемое прогрессом, представляет собой псевдопрогресс, но при этом существует и прогресс подлинный; что европейская трактовка прогресса была не более чем заблуждением или попыткой ввести в заблуждение других. Можно, напротив, заявить, что прогресса не существует, как тако-
* «Союз социальной политики» - организация, созданная в 1872 году в Эйзенахе германскими экономистами
исоциальными философами Г.Шмоллером и Г.Шенбергом для популяризации мер, направленных на сокращение имущественного и социального неравенства. Деятельность Союза была направлена на введение обязательного начального школьного обучения, системы страхования от несчастных случаев на производстве
иэлементов пенсионного обеспечения; большинство этих мер было реализовано в Германии в конце XIX - начале XX веков. - Прим. ред.
238
вого, вследствие «первородного греха» или цикличного характера всемирной истории. И наконец, можно отметить, как это делают за пределами западного мира некоторые критики экологического
Иммануэль Валлерстайн=Конец знакомого мира: Социология XXI века/Пер. с англ. под ред. В.И. Иноземцева. - М.: Логос, 2004. - 368 с.