диффузии. Когда среди обществ ограниченного ареала обнаруживается значимое сходство, анализ, как правило, показывает, что, вероятнее всего, оно появилось скорее в результате расщепления одного народа на несколько, в результате миграций или самостоятельной адаптации к сходным условиям, чем диффузии в обычном смысле этого понятия. Характеристики социальной структуры, по всей видимости, заимствуются в целом только при условиях, когда аналогичные характеристики развились бы и независимо, даже при отсутствии культурных контактов.
Если ни исторические, ни эволюционистские интерпретации явно не могут объяснить феномены социальной организации, то не может ли помочь найти искомое решение третье основное направление антропологической теории, названное его последователями «функционализмом»? К сожалению, нет. Хотя антропологи-функционалисты и внесли огромный вклад в наше понимание взаимосвязанности элементов социальной организации, они не сделали почти ничего для выяснения динамики культурных изменений. В самом деле, они столь сильно подчеркивали внутреннюю интегрированность социальных систем, что их изменение осталось почти полностью за рамками теоретических построений. Если почти совершенная интеграция универсально характеризует социальную структуру, возможными оказываются только аддитивные изменения. Новые элементы (вне зависимости от того, позаимствованы они или самостоятельно изобретены) могут быть только добавлены к уже существующим кон-
232
фшурациям, но любая фундаментальная трансформация или революционная модификация основ социальной структуры оказывается невозможной в принципе. Однако мы имеем в распоряжении многочисленные исторические данные, показывающие, что подобные радикальные изменения в культуре происходят реально. И в том, что касается механизмов подобных изменений, функционалисты могут предложить заметно меньше, чем исторические антропологи. Поскольку ни одно из направлений антропологической теории не может предложить ничего
существенного для решения нашей проблемы, ответы на поставленные вопросы нам придется искать за пределами данных трех направлений. За последнее время антропологами (см. в особенности: [Barnett, 1940: 21-48; 1941: 160-171; 1942: 14-30; Gillin, 1948: 532-569; Hailowell, 1948:171-200; Kroeber, 1948:
344-444; Linton, 1936: 324-366;Opler, 1941:146-157]) было проведено много превосходных исследований факторов и процессов культурных изменений. В то время как наше мнение в основе своей совпадает с позициями вышеупомянутых авторов, общая теория культурных изменений не дает ответов на конкретные вопросы, касающиеся изменяющейся социальной структуры. В поиске ответов на эти вопросы исключительно полезными оказались социологические и лингвистические теории. Социолог Келлер [Keller, 1931: 78-251] показал, что культурное изменение представляет собой адаптивный процесс, осуществляемый во многом через массовое поведение по модели «проб и ошибок». При изучении этого процесса Самнер [Sumner, 1906:5-6] подметил существование «тенденции к систематичности», т.е. к интегрированию культурных элементов. Однако в отличие от антропологов-функционалистов Самнер полагает, что полная интеграция данных элементов достигается достаточно редко; правильнее скорее говорить именно о тенденции к достижению равновесного состояния, обычно прерываемой историческими событиями, порождающими тенденции к достижению новых равновесных состояний. Огберн ([Ogburn, 1922: 200-280]; см. также: [Ogburn, Nimkoff, 1940: 775-808]) предложил полезную гипотезу «культурного лага», анализируя разрыв, наблюдаемый между началом процесса адаптивного изменения и его завершением. Доллард [Miller, Dollard, 1941: 253-273] показал роль диффузии в этом процессе — она дает возможные решения культурных проблем, которые значительно проще позаимствовать у соседей, чем развивать самостоятельно методом проб и ошибок, и имеющих лучшие шансы быть успешными, чем альтернативные решения, ибо они уже были испытаны и оказались результативными в другом обществе со сходными условиями существования. Эти теории особенно хорошо применимы к эволюции социальной организации, поскольку она обычно двигается по траектории от одного приблизительно равновесного состояния к другому, а этот процесс редко включает в себя культурное заимство-
233
вание иначе, чем в виде механизма, облегчающего уже и так идущую внутреннюю реорганизацию. При изучении процессов изменений в языке лингвисты столкнулись с феноменом, обозначаемым обычно как «языковой дрейф». По все еще недостаточно ясным причинам носители языка изменяют произношение, скажем, какой-нибудь согласной. Сопоставимые компенсаторные изменения затем происходят и с другими согласными, пока не достигается новое равновесное состояние, и. подобные изменения зачастую охватывают значительные территории, причем, по всей видимости, не через контакты. Впечатляющей иллюстрацией может служить знаменитый «закон Гримма» [Bloomfield, 1933: 347-350]. В протогерманских языках произошло изменение в произношении серии взрывных
согласных (в сравнении с более ранними индоевропейскими нормами, засвидетельствованными, например, в древнегреческом и латыни), в результате чего в германских языках произошла целая серия фонетических изменений: глухие взрывные согласные во многих позициях превратились во фрикативные, звонкие взрывные — в глухие взрывные, фрикативные — в звонкие взрывные. В верхнегерманских языках в дальнейшем произошел второй сдвиг в том же самом направлении: звонкие взрывные согласные трансформировались в глухие, фрикативные — в звонкие взрывные, а глухие взрывные — во фрикативные. Сравнение начальных согласных в числительных 2 и 3 в латинском, английском и немецком демонстрирует, что произошло: duo, two, zwei; tres, three, drei. Феномен лингвистического дрейфа демонстрирует многочисленные близкие параллели с эволюцией социальной организации, например, ограниченность возможных направлений изменения, тенденция к систематичности, сдвиги от одного состояния относительной равновесности к другому, компенсаторные внутренние перестройки, резистентность к любому диффузному влиянию, не соответствующему направленности внутренних сдвигов, примечательное отсутствие корреляции с одновременно происходящими изменениями культурных норм в технологии, экономике, отношениях собственности или политической организации. Как известно, формы и структуры языка составляют относительно независимую субсистему в рамках культурной системы в целом; они изменяются в соответствии с собственной логикой, реагируя на причинные факторы, трудно соотносимые с социальными событиями в рамках общей культурной системы. Настоящее исследование привело нас к выводу, что социальная организация представляет собой полунезависимую субсистему, сопоставимую во многих отношениях с языком и подобно языку характеризуемую своей собственной логикой развития. Однако это не такая закрытая система, поскольку она, очевидно, изменяется в ответ на внешние события, причем совершенно определенными путями. Тем не менее ее собственная структура выступает в качестве фильтра по отношению к внешним воздействиям.
234
Применив достойную восхищения комбинацию функционального и исторического методов, а также техники полевого исследования и обработки информации, Спер [Spoehr, 1947:176-178,197] проанализировал изменения в родственной структуре нескольких мускогских племен Юго-Востока США под воздействием контакта с европейской цивилизацией. Полученные им результаты подтверждают выводы настоящего исследования о том, что счет родства, формы семейных и родственных группирований, а также терминология родства под воздействием контактов с иными культурами меняются не в результате прямой диффузии инородных элементов; речь идет скорее о процессах внутренней перестройки, направленной на адаптацию к изменившимся внешним условиям существования. В период начала контактов с европейцами рассматриваемые племена имели систему терминов родства типа кроу. С изменением условий существования, вызвавших трансформацию семейной организации, система терминов родства испытала регулярную серию последовательных модификаций. Существенным здесь представляется то обстоятельство, что сходная серия изменений произошла независимо в нескольких племенах и секциях племен, отделенных друг от друга. Возможно, еще более существенно то, что конечным результатом всех этих изменений стало развитие номенклатуры родства гавайского типа, а вовсе не эскимосская терминология, представляющая собой другую основную билатеральную адаптацию. Поскольку цивилизованные белые поселенцы, контакт с которыми и инициировал эти изменения, имели номенклатуру родства эскимосского типа, аккультураци-онная реакция индейцев представляла собой не прямое заимствование, а внутреннюю реорганизацию, ведущую к альтернативному культурному решению.
Внешние факторы, инициирующие изменения в социальной структуре, должны быть такими, чтобы могли объяснять пространственное распределение форм социальной организации. Они должны быть в состоянии объяснить как различия между смежными или лингвистически родственными народами, так и сходство между не связанными между собой народами, обладающими принципиально разным генеральным типом культуры. Данные по 250 обществам нашей выборки подтверждают правильность позиции американских исторических антропологов в их споре с эволюционистами — действительно, не существует какой-либо неизбежной последовательности социальных форм; отсутствует также какое-либо строгое со-ответствие между конкретными типами брачного поселения или счета родства, или конкретными видами родственных групп или номенклатурами родства, с одной стороны, и уровнями культуры, типами экономики, политической организации и классовой структур — с другой. Но в других отношениях данные эти подтверждают и правильность позиции эволюционистов в их споре с несколькими шко-
235
лами исторической антропологии — действительно, параллелизм эволюции и самостоятельное изобретение социальных форм наблюдаются очень часто; любая структурная форма может развиться в любом месте, где имеются необходимые для этого развития условия. Объясняется это, по-видимому,
принципом ограниченности возможностей, про который уже упоминалось в предыдущей главе. В отличие от таких культурных категорий, как язык, технология, фольклор и ритуал, где возможности инновации практически безграничны, разные аспекты социальной организации допускают лишь очень небольшое число достаточно очевидных альтернативных вариаций (см.: [Murdock, 1945: 138-141]). Мы не можем себе представить ни одного внешнего фактора (или группы факторов), способного привести к появлению сходных социальных форм в удаленных друг от друга разнообразных географических ареалах среди народов с принципиально разными уровнями культурного развития, позволяя одновременно появление принципиально разных форм социальной организации у народов, тесно связанных между собой исторически. Единственным разумным решением было бы признание того обстоятельства, что достаточно разные внешние влияния могут породить идентичный результат в эволюции социальной организации и что существуют несколько серий множественных факторов, способных привести к разным эволюционным результатам. Если это правильно (а наши данные однозначно подтверждают это), поиск источников социальных изменений должен быть перенесен с внешних факторов на саму социальную структуру. Мы должны найти некий аспект социальной организации, действующий в качестве фильтра, способный реагировать лишь ограниченным числом путей, но при этом каждый из них может быть реакцией на несколько различных внешних стимулов. В дополнение к этому подобная структурная черта должна быть особенно чувствительна к внешним влияниям и в то же самое время должна быть в состоянии трансформироваться таким образом, чтобы обеспечить адаптивные модификации других элементов системы.
Из нескольких основных аспектов социальной структуры слабее всего на внешние влияния реагирует терминология родства (если на них реагирует вообще). Как было показано в предыдущей главе, она детерминируется, прежде всего, формами семейных и родственных группирований. Типы счета происхождения и связанные с ними родственные группы также относительно слабо подвержены действию внешних сил. Имеются многочисленные свидетельства того, что они имеют тенденцию переживать надолго факторы, обусловившие их появление, о чем говорят, например, частое сохранение матрили-нейного счета родства при переходе к патрилокальному поселению и продолжение существования кровнородственных групп после исчезновения форм семьи и клановой организации, приводящих, по
236
всей видимости, к их развитию. Расширенные семьи и кланы, очевидно, зависят от типов брачного поселения; они развиваются только при наличии в обществе соответствующего типа и исчезают практически сразу после изменения типа локализации брачного поселения. С другой стороны, типы брака вполне могут изменяться под прямым воздействием внешних факторов. Они, например, достаточно восприимчивы к религиозным влияниям. Так, исламское предпочтение брака с дочерью брата отца привело к потере экзогамии патрисиба-ми и у кабабйш в Африке и у курдов в Азии, а христианство привело к переходу от полигинии к моногамии в целом ряде обществ нашей выборки. Однако влияние изменения форм брака на иные элементы социальной структуры обычно относительно невелико в сравнении с остальными внутренними изменениями, и ниже мы покажем, что формы брака в большей степени отражают влияние других элементов социальной организации, чем наоборот. Один из аспектов социальной организации, особенно восприимчивый к внешним влияниям, — это локальность брачного поселения. Хотя несколько ранних антропологов (см.: [Tylor, 1889: 245-269; Vinogradoff, 1920:195;Westermarck, 1922: V. 1. 269-267]) и по крайней мере один теоретик нашего поколения [Titiev, 1943:511 -530] предполагали, что изменение локальности брачного поселения выступает в качестве стартовой точки почти всех значимых изменений социальной организации, установлению этого обстоятельства мы обязаны прежде всего Лоуи [Lowie, 1920: 70-76, 122-137, 157162, 166-185], также показавшему, как изменения в локализации брачного поселения могут нарушить равновесие относительно стабильной социальной системы и инициировать серию внутренних модификационных перестроек, ведущих к переходу системы в новое равновесное состояние. Вне всякого сомнения, это наиболее важный вклад в наше знание об эволюции социальной организации, сделанный каким-либо современнымaнтропологом.
Именно в отношении локальности брачного поселения изменения в экономике, технологии, политической организации или религии производят в первую очередь модификацию структурных отношений родственных индивидов между собой, давая толчок последующим трансформациям форм семьи, кровнородственных и компромиссных родственных групп, а также номенклатур родства. Патрилокальное брачное поселение ведет к тому, что мужчина проводит всю свою жизнь в пространственной и социальной близости к патрилинейным родственникам отца. Матрилокальное поселение ассоциирует его с матрилинейными родственниками своей матери до брака и с матрилинейными родственниками своей жены после брака. Амбилокальное поселение приводит его в контакт с определенной группой билатеральных родственников и/или свойственников. Неолокальное
поселение изолирует его до брака в пределах его
237
семьи ориентации, а после — прокреации. Авункулокальное поселение ассоциирует его физически и социально с матрилинейными родственниками мужского пола и их семьями. При этих разных локализациях брачного поселения глубоко различаются не только его отношения с родителями, детьми и другими родственниками, но и с женой. Либо она, либо он могут оказаться изолированными от своих родственников, в то время как другой/другая оказывается окруженным и поддерживаемым симпатизирующими ему или ей родственниками, либо изолированными оказываются оба (а значит, и зависят они прежде всего друг от друга), либо в особых случаях среди своих родственников оказываются оба. При этих вариантах обстоятельства жизни индивида оказываются столь различными, что не должно вызывать никакого удивления то, что переход общества к новой локализации брачного поселения обычно ведет к далеко идущей внутренней перестройке всей социальной структуры. Условия существования в любом обществе всегда претерпевают определенные изменения — иногда быстрые, а иногда и медленные — вследствие явлений естественного плана (например, засух или эпидемий), социальных событий (войн и революций), биологических влияний (роста плотности населения), внутренних адаптации (например, технических изобретений) и внешних контактов, способных стимулировать культурные заимствования. Многие изменения фундаментальных условий существования могут оказывать давление в сторону модификации существующего типа брачного поселения. Причинные факторы социальных изменений столь многообразны, а альтернатив брачного поселения так мало, что практически любое общество, на каком бы уровне развития культуры оно ни находилось и каковы бы ни были существующие формы социальной организации, может столкнуться с действием комбинации факторов, ведущей к развитию любого из возможных типов брачного поселения. Имеет смысл рассмотреть некоторые из условий, предрасполагающих общества любых уровней культурного развития к определенным типам локализации брачного поселения.
Развитию неолокального брачного поселения во всех обществах с иной локальностью, по всей видимости, благоприятствует любое влияние, имеющее тенденцию изолировать индивида и нуклеарную семью или подчеркивать их значение. Поскольку нуклеарная семья до некоторой степени теряет самостоятельность при полигинии, любой из факторов, способствующих развитию моногамии, будет также благоприятствовать переходу к неолокальности. Примерами таких факторов могут служить разделение труда между полами, в рамках которого результаты деятельности женщины и мужчины приблизительно равны между собой; всеобщая бедность, препятствующая приобретению дополнительных жен, или принятие религиозных либо этических систем (таких, как христианство), запрещающих
238
полигинию в принципе. Поскольку нуклеарная семья частично теряет свою самостоятельность в присутствии расширенных семей или кланов, любое влияние, препятствующее апрегированию больших групп родственников в одном месте, будет создавать условия, благоприятствующие развитию неолокального брачного поселения. Например, политическая эволюция от родовых к территориальногосударственным формам зачастую влекла за собой (в Африке, Азии и Европе) разложение родовой организации и ослабление унилиней-ных родственных связей. Индивидуализм в его различных проявлениях (например, частная собственность, индивидуальное предпринимательство в экономической сфере или личная свобода в выборе брачного партнера) облегчает создание независимых домохозяйств брачными партнерами. К сходным результатам могут привести перенаселенность либо другие факторы, стимулирующие миграцию отдельных индивидов: жизнь пионеров-первопоселенцев при освоении новых территорий, развитие торговли и промышленности или прогрессирующая урбанизация. Модификация правил наследования (например, замена примогенитуры разделом наследства среди родственников умершего) может также благоприятствовать переходу к неолокальному поселению. Даже перемены в архитектуре могут сыграть свою роль (например, через замену больших общинных домов жилищем, подходящим для проживания отдельной семьи). Определенный набор достаточно разнородных факторов может благоприятствовать и переходу к амбилокальному брачному поселению. На относительно низком уровне развития культуры переход к бродячему образу жизни нестабильными локальными группами, по всей видимости, представляет собой наиболее сильный фактор развития амбилокальности. Семья может разбить палатку или возвести шалаш рядом с родственниками отца на одной стоянке и матери — на другой, а если они принадлежат к разным локальным группам, то могут жить то с одними, то с другими, переходя из локальной группы в иную. На более высоком уровне культурного развития, в условиях оседлого образа жизни важным дополнительным фактором оказывается приблизительное равенство статусов обоих полов, в особенности в том, что касается прав собственности и наследования имущества и привилегий. Там, где женщина владеет имуществом и наследует его на равных правах с мужчиной, обычным для
молодоженов бывает поселиться в доме брачного партнера, имеющего больше богатства или более высокий социальный статус (см.: [Frazer, 1910: V. 1. 72; Vinogradoff, 1920:195]). Дифференциация cra'iyca детей в соответствии с порядком их рождения и нормами примогенитуры вне зависимости от пола, по всей видимости, служит особо мощным фактором развития амбилокального брачного поселения. Так в Полинезии, где эти обычаи особенно распространены, перворожденный ребенок любого пола обычно оста-
239
ется в своей семье ориентации после заключения брака, а к брачному партнеру переселяется индивид с более низким статусом. Все, что ослабляет силу унилинейных связей, благоприятствует развитию амбилокального поселения (при условии, что родственные связи в целом не ослабевают). При этом обычно должны присутствовать и факторы, препятствующие развитию неолокального поселения, например большие или многосемейные жилища, коллективные, а не индивидуальные формы хозяйства, удерживающие вместе билатерально соединенные нуклеарные семьи.
Совсем другие факторы способствуют развитию матрило-кального поселения. Липперт [Lippert, 1931: 237] высказал крайне интересное предположение, согласно которому матрилокальное брачное поселение оказывается особенно вероятным там, где основные средства к существованию добываются женским трудом. Хозяйственная трансформация, особенно часто поднимающая женский вклад в экономику до уровня, превосходящего мужской, — это переход охотничье-собирательского общества к земледелию. Поскольку земледелием обычно занимаются женщины, матрилокаль-ность и матрилинейность чаще всего встречаются именно среди ранних (ручных, мотыжных) земледельцев
[Lowie, 1920: 160]. Терн-валд [Thurnwald, 1932: 193-194] говорит об этом достаточно ясно. По его словам, среди билатеральных охотников-собирателей «сыновья наследуют от своих отцов орудия охоты; дочери — кухонную утварь и орудия собирательства от своих матерей. Когда женщины перешли от занятий собирательством к земледелию, количество их имущества выросло, и матрилинейное наследование стало более важным. Обладая в результате перехода к земледелию более стабильным, а зачастую и обильным источником пищи, чем мужчины, женщины увеличили свою социальную значимость, а их большая важность в вопросах собственности (в том числе и на детей) привела к широкому признанию матрилинейного счета родства».
Относительно высокий статус женщины, благоприятствующий амбилокальному поселению, также служит фактором развития матри-локальности. Но в то время как амбилокальному поселению способствует сравнительное равенство между женщиной и мужчиной в вопросах собственности и других прав, матрилокальности скорее благоприятствует наличие у женщины больших прав в том, что касается хозяйственных вопросов, в особенности собственности на основное условие производства — землю. Дополнительным фактором здесь становится отсутствие отношений собственности на такое движимое имущество, как скот, рабы и т.п.; в руках мужчин подобное имущество может подорвать значение собственности на землю и привести в действие фактор, подрывающий матрилокальность — полигинию. Относительная миролюбивость данного общества — еще один дополнительный фактор, ибо война поднимает значимость мужчин, а также
240
доставляет им дополнительных жен в виде захваченных на войне рабынь и добычу, также помогающую приобретать дополнительных жен. Еще одна важная предпосылка — относительно низкий уровень политической ш ггеграции, в особенности не выходящей за рамки локальной общины (как это наблюдается в Меланезии или среди индейцев пуэбло). Надобщинная политическая власть приносит ее носителям (практически это всегда мужчины) дополнительные влияние, собствен! юслъ и престиж, зачастую разрушающие матрилокальность.
Развитию патрилокальности, по всей видимости, способствуют любые изменения в культуре или условиях существования, заметно повышающие статус, значение и влияние мужчин относительно противоположного пола. Особенно значимой оказывается любая модификация в жизнеобеспечивающей экономике, в результате которой мужчины становятся основными производителями средств к существованию. «Природа хозяйственной деятельности не влияет на результат; важен лишь относительный вклад полов в экономику» [Lippert, 1931: 237]. Переход к скотоводческой экономике почти повсеместно приводил к патрилокальности брачного поселения [Hobhouse et al., 1915: 150-154]. Сходные результаты наблюдаются и тогда, когда не женщины, а мужчины начинают обрабатывать землю (зачастую вследствие перехода к пашенному земледелию) (см.: [Lowie, 1920: 194]). Даже среди охотников-собирателей можно столкнуться со сходными процессами, когда племя мигрирует в ареал с более обильными и стабильными охотничьими ресурсами, в результате чего их хозяйство начинает зависеть от охоты в большей степени, чем от собирательской деятельности женщин. По-видимому, именно это обстоятельство объясняет преобладание патрилокального поселения среди аборигенов Австралии. Примечательно, что кроу, отделившись в KOI ще доконтактного периода от