которая отмежевалась от террористов, – сказал он. – Если инициативы о зонах деэскалации будут реализованы, то мы будем иметь, наконец-то, впервые ситуацию, когда произойдет размежевание между участниками режима прекращения боевых действий и террористами, а также теми, кто с террористами заодно, если они не хотят присоединяться к прекращению огня». «Этот баланс очень хрупкий. Но если мы все будем честными и руководствоваться целью борьбы с терроризмом, то у нас есть все основания не допустить скатывания ситуации к хаосу и непредсказуемым инцидентам», – подчеркнул С.Лавров.
Всвязи с этим возникает простой вопрос: что делать
стеми террористическими группами, например, «Джебхат ан-Нусрой» (как бы она ни называлась), которые не просто дислоцируются в таких зонах, но в некоторых, как, например, в Идлибе, безусловно доминируют в военном и политическом плане? После переговоров а Астане они фактически приобретают статус «неприкасаемых». Второй вопрос (или, вернее, группа вопросов). Как будет сочетаться статус зоны деэскалации, который подразумевает режим перемирия, с боевыми действиями, которые будут вести в них правительственные силы
с применением авиации и артиллерии? Ведь борьба с террористами подразумевает помимо ударов с воздуха, которые еще как-то можно локализовать по принципу «террорист-примирившийся», еще и наземные операции. Сам факт такой операции будет означать, что статус этой самой зоны деэскалации, в общем-то, юридически ничтожен. А кто будет контролировать «освобожденные» от террористов участки в пределах этой зоны? Если это будут сирийская армия и шиитская милиция, то это означает, что границы зоны передвинуты и, соответственно, она сама перестает существовать в пределах, первоначально очерченных в трехстороннем соглашении, основные параметры которого сейчас, как заявляет российский МИД, спешно согласовываются между Россией,
131
Турцией и Ираном. Или эти территории предполагается передавать под контроль «примирившимся»?
Аесть ли уверенность у договаривающихся сторон
вбоевом потенциале таких «примирившихся»? Смогут ли они удержать эти зоны под своим контролем? Раньше не смогли, например. Более того, умеренных групп оппозиции сейчас просто не существует, они все подмяты или растворены в исламистском сегменте, будь то «Джебхат ан-Нусра» или «Исламское государство». И то, что некоторые из этих групп выступают под самостоятельными названиями, ничего не меняет по сути.
Третий вопрос. Какие критерии размежевания оппозиции и террористов? Кого российская, иранская и сирийская стороны относят к террористам, помимо сторонников
«Джебхат ан-Нусры» и ИГ? Тех, кто не присоединился
крежиму прекращения огня? Но таковых больше, чем принято считать, и большинство из них поддерживается Анкарой и Дохой. Например, пока вторая по боевому потенциалу и пережившая раскол «Ахрар аш-Шам» не определилась со своим участием во всех этих процессах.
Четвертый вопрос. До какого периода эти группы должны официально объявить о своем участии или неучастии в этом формате, и где и в какой форме это должно произойти? К кому будут относиться силы проамериканской коалиции в лице курдов и арабов на юге и севере Сирии? Как предполагается строить линию поведения по отношению к ним, если они не присоединятся
крежиму деэскалации (о чем, собственно, их кураторы в лице американцев уже объявили еще на заре всей этой затеи)?
Пятый вопрос. Означает ли «остановка гражданской войны» в Сирии, о чем, собственно, заявляют российские официальные лица, что сторонники «Джебхат ан-Нусры» и ИГ, и другие силы, которые к перемирию не присоединятся, не являются участниками внутрисирийского кон-
фликта, или по-простому, – гражданской войны? Тогда с кем воевали российские ВКС и их союзники в Сирии все
132
это время? С иностранными интервентами? Слов нет, все эти группы находятся на довольствии иностранных спонсоров, но без внутреннего недовольства абсолютного большинства суннитского населения Сирии ни о каком подобном кризисе не шло бы речи в принципе.
И собственно кризис в Сирии имеет все признаки настоящей гражданской войны на базе прежде всего межконфессионального конфликта. Именно межконфессиональные противоречия лежат в основе всей нынешней ситуации, и именно этот момент и лежит в основе создания зон деэскалации. Эти зоны правильнее называть резервациями для суннитов.
Это к тому, что если мы, как призывает российский министр иностранных дел России, «будем честными», то называть эти зоны деэскалации надо именно так. И примирившихся там очень мало. Туда в основном переправляются в рамках программ «по обмену населениями» (опять же по конфессиональному признаку, и об этом мы еще упомянем) те, кто вместе с режимом в Дамаске сосуществовать не хотят. Те, кто хочет, из родного дома в далекий Идлиб не переезжает. Также надо честно признать и факт того, что ни российская, ни сирийская авиация бомбить эти зоны не будут, даже если там начнет вещать главарь ИГ Абу Бакр аль-Багдади с трибуны центральной мечети. То есть сама идея создания таких зон заключается в узаконивании территорий в Сирии, которые практически де-юре (все это будет закреплено соглашением) будут свободны от любого административного контроля и управления со стороны Дамаска. И чем это не раздел страны по конфессиональному признаку? То есть то, что сейчас существует де-факто, будет существовать де-юре. Причем под исламистскими лозунгами. Как в Идлибе, например. И в этой связи снова постараем-
ся быть честными и сделаем вывод о том, что сам проект создания таких зон вызван невозможностью сирийской армии и их иранских союзников «на земле» зачистить основные узлы сопротивления в том же
133
Идлибе. Поэтому упор делается на то, чтобы, оставшись один на один, различные полевые командиры (а если точнее, то Турция-Катар и Саудовская Аравия) просто перегрызли друг друга в рамках борьбы за военно-политическое доминирование в границах этих зон. Если это будут протурецкие группы, то вроде бы соглашения выполняются. А если это будут просаудовские, или Анкара, Доха и Эр-Рияд снова помирятся? Тогда снова надо будет воевать, и к этому сценарию стоит готовиться уже сейчас.
Теперь еще об одном, наверное, впервые используемом алгоритме в рамках локальных конфликтов, за исключением, пожалуй, событий в бывшей Югославии. Мы имеем в виду переселение населения по конфессиональному признаку. Причем надо отметить, что в большей степени это касается суннитских боевиков и членов их семей. Этот процесс начался в большей степени без предварительного замысла (решение пришло, что называется, в процессе тогдашних российско-турецких консультаций об условиях сдачи Восточного Алеппо). И, в общем-то, после этого такой эксперимент начал применяться повсеместно. Достаточно вспомнить эвакуацию боевиков из-под Дамаска или недавний переезд сторонников «Джебхат ан-Нусры» из Ливана в район ирако-сирийской границы, который так переполошил американцев. При этом все эти противники режима отправляются в Идлиб, который превратился сейчас в основной плацдарм антиасадовских сил. Сам по себе этот алгоритм действий Дамаска нам представляется крайне важным и принципиальным, поскольку он позволяет ликвидировать очаги сопротивления и их тыловую базу. Тем самым зачищается основная сирийская территория, что дает Дамаску определенную уверенность в случае проведения там какого-либо варианта выборов, на чем настаивают в оппозиции.
Снижается и военная активность, что дает возможность на фоне перемирия запустить и механизм локальных
134
перемирий и племенной дипломатии, о приоритетности чего мы говорили ранее. Но самое главное – с сирийских территорий, которые, согласно установленному замыслу Москвы, Тегерана и Дамаска, должны оставаться под их безусловным контролем, вынужденно-добровольно выселяются радикально настроенные «непримиримые», с которыми договориться по ряду причин невозможно в принципе. Или пока нельзя. Никто не отменяет трансформации сознания, которая подчиняется известному закону классика «бытие определяет сознание». Но для этого нужно наладить это бытие и время. И при этих условиях язык социальной дипломатии будет работать лучше любого Си-эн-эн или «Аль-Джазиры».
Вот такое выселение своих этнических или конфессиональных противников из зон своего контроля является традиционным оружием племенной войны на Востоке. Мы не говорим сейчас, насколько это сочетается вообще с цивилизованными правилами 21 века и европейской культурой, но это полностью отвечает восточной ментальности и понятно арабскому населению. Другой вопрос, что Россия, безусловно, подрихтовала этот обычай племенной войны и ввела данный процесс в мирные рамки. Обычно такие выселения зачастую превращаются в ливанскую Сабру и Шатиллу, боснийскую Сребренницу или Руанду. Собственно, в таких алгоритмах стабилизации ситуации сочетается государственный интерес РФ и довольно архаичные местные обычаи. Их надо знать и учитывать вне зависимости от того, насколько они совпадают с западными представлениями свободы и прав человека, а также использовать в своих интересах с соответственной ликвидацией гуманитарных рисков.
Вообще, прежде чем входить в локальный конфликт в «третьем мире», надо отдавать себе отчет в том, что воевать придется во многом в реалиях 18 века. И главной ошибкой тех же американцев
135