Середина 1990-х гг. в историографии Февральской и Октябрьской революций отмечена постановкой научной проблемы «Человек и революция». Возможности кардинального переосмысления революции в рамках этой проблемы был посвящен доклад П.В. Волобуева и В.П. Булдакова «Октябрьская революция: новые подходы к изучению» на XVIII Международном конгрессе исторических наук (сентябрь 1995 г.). Анализ революции с позиций исторической антропологии позволял по-новому взглянуть на хорошо известные события, проследить логику развертывания революционных процессов на уровне социальных низов, изучить мотивы поведения солдат, рабочих, крестьян, средних слоев населения. В этом случае в качестве критической точки 1917 г. выделяется не Октябрь, а Февраль, приведший к падению власти, что для формирования поведения масс, не изживших патерналистских представлений о власти, имело большее значение, чем ее присвоение.
Инициатива разработки этой проблемы исходила от заместителя председателя Научного совета по истории революций В.П. Булдакова, еще с рубежа 1980-90-х гг. энергично отстаивавшего необходимость пересмотра историографических стереотипов о роли народных масс в истории революции. Не оспаривая решающего значения этой роли, он предложил взглянуть на нее с нетрадиционной, а именно неполитической стороны сознания и мотивов поведения «революционных» классов. Результаты своей работы В.П. Булдаков изложил в ряде статей и монографии «Красная смута: Причины и последствия революционного насилия».
Булдаков считает, что обычный взгляд на революцию, вызванную «объективными» предпосылками и «субъективными» факторами в значительной степени мифологизирует ее. При анализе институционных возможностей 1917 г. становится видно, что общая ситуация определялась тем, что происходило не на политическом, а на личностно-бытовом уровне, и следовательно, ключом к событиям 1917 г. в России служит не политическая борьба в верхах, а социальная борьба низов за выживание. Утратив в результате десакрализации императорской власти веру в «свою» власть, они остались наедине со своим историческим опытом, в котором не было места ни парламентаризму, ни правам личности. Это позволяет перенести центр тяжести в анализе революции на ментальность и психологию масс. И тогда вместо мифа о «гегемоне революции» - сознательном, сплоченном, возглавляемом партией большевиков рабочем классе, на арене революции появятся рабочие, которые, как и все, боролись за физическое выживание, стремясь к воссозданию психологически наиболее удобных для себя социально-патерналистских условий, а все их «антибуржуйство» носило декларативный или ситуационно-эмоциональный характер. Вместо мифа об организованной конфискации помещичьих земель крестьянами в 1917-1918 гг., перед глазами исследователя развернется масштабная общинная революция, направляемая общинной психологией, когда под новыми лозунгами традиционная форма крестьянского насилия выплеснулась с соблюдением опять-таки традиционного для крестьян жестокого ритуала (грабеж, поджог, погром имений и т.п.).
Осмысление «человеческих» истоков революции отвечает, в том числе, и на вопрос, почему Февральская революция оказалась столь неожиданной для тех политических сил, на чьи плечи традиционная историография возлагает ее подготовку (вспомним сомнения В.И. Ленина, высказанные за месяц до Февраля, о том, что «старикам»-революционерам, вероятно, не удастся дожить до решающих битв грядущей революции, которая разразится лишь в «ближайшие годы»). Ибо сила, вызвавшая революцию к жизни и определившая ее стремительность, также расположилась в неполитическом измерении. В статье «Имперство и российская революционность» Булдаков пишет: «Не только либеральная, но и консервативная общественность могла сколь угодно ужасаться чудовищно растущей изоляции власти в лице царской четы от жизненных реалий, а народ изумляться слухами «про Распутина и царицу», но падение монархии предопределил многозначительный природный «случай»: снежные заносы на железных дорогах поставили под угрозу продовольственное снабжение. Остальное доделали слухи о том, что правительство поощряет спекулянтов, переросшие в уверенность, что эта власть не способна накормить народ. Вопли «Хлеба!» со стороны голодных работниц сделали то, что не смогли сделать представители левых партий, - привести в движение механизм революции». В монографии «Красная смута: Природа и последствия революционного насилия» историк добавляет к этому еще несколько строк: «Одна «случайность» наложилась на другую. Текстильные фабрики так тесно соседствовали с металлообрабатывающими заводами, что женщины с легкостью увлекли за собой мужчин. Даже те, кто не собирался бастовать, вынужден был выйти на улицу. Масса вылилась в открытое пространство, тут же начав раскалять себя представлениями о злодействах старой власти». Эта зарисовка ярко иллюстрирует нарастание социального психоза масс. Изучить механизм его эскалации - еще одна важная задача историка революции. Для этого необходимо представлять быт, нравы, мораль, стереотипы поведения того времени. Этим вопросам были посвящены научные конференции «Революция и человек: социально-психологический аспект» (ноябрь 1994 г.) и «Революция и человек: быт, нравы, поведение, мораль» (ноябрь 1995 г.). Они нашли свое отражение также в монографиях С.В. Ярова «Пролетарий как политик: Политическая психология рабочих Петрограда в 1917-1923 гг.» и «Горожанин как политик: Революция, военный коммунизм и нэп глазами петроградцев», О.С. Поршневой «Крестьяне, рабочие и солдаты России накануне и в годы Первой мировой войны» и «Менталитет и социальное поведение рабочих, крестьян и солдат России в период Первой мировой войны (1914 - март 1918 г.)». В этих исследованиях дается целостная картина психологии «народных низов» периода революции: изменение настроений, мыслей, чувств, переживаний, степень политической активности и апатии, проявление нетерпимости, отношение к войне, власти, революции, различным политическим силам.
Февральская революция создала почву для надежд, ожиданий и требований огромного большинства населения России. Несоответствие этих ожиданий возможностям их удовлетворения, самоощущение «временности» представителями «верхов» - людьми, пришедшими к власти в феврале-марте 1917 г. и их поведение показаны в работе И.Л. Архипова «Российская политическая элита в феврале 1917 года: психология надежды и отчаяния». Помимо исторических, авторами всех этих работ были использованы методы других гуманитарных наук: социологии, психологии, этнологии, социально-культурной антропологии, лингвистики, философии.
В 1997 г. исполнилось 80 лет событиям 1917 г. Это был первый юбилей революции после распада СССР. Незадолго до этого не стало академика П.В. Волобуева. Новым председателем Научного совета «История революций в России» стал С.В. Тютюкин. Подводя итоги сделанного историками в 1990-е гг. он отмечал, что за это время произошло разрушение советских схем, но новой целостной концепции событий 1917 г. еще не создано; упал интерес историков к Октябрьской революции, возросло внимание к изучению политических противников большевиков и негативных сторон советской власти.
С середины 1990-х гг. обозначилась тенденция к увеличению количества монографических исследований по истории революции. Серьезным шагом на пути изучения истории социалистических течений небольшевистского толка стали монографии А.А. Смирновой «На тернистом пути к нежеланной власти: Петроградские социалисты в феврале - мае 1917 г.» и «От коалиции к катастрофе: Петроградские социалисты в мае - ноябре 1917 г.», Д.Б. Павлова «Большевистская диктатура против социалистов и анархистов. 1917 - середина 1950-х годов», Г.И. Злоказова «Меньшевистско-эсеровский ВЦИК Советов в 1917 году». Монография Злоказова посвящена истории Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета Советов рабочих и солдатских депутатов, избранного на I Всероссийском съезде Советов в июне 1917 г. В работе анализируются основные направления деятельности меньшевистско-эсеровского центра Советов в период июльского политического кризиса, борьбы с корниловщиной, Демократического совещания, приводятся партийный и персональный состав ВЦИК, рассказывается о работе его отделов. Злоказов рассматривал Советы как форму подлинной демократии трудящихся, которые вполне подходили для роли органов государственной власти и управления, однако реализации этого потенциала мешала «верноподданническая проправительственная ориентация» первого ВЦИК. Не стали они таковыми и после прихода к власти большевиков, которые под прикрытием государственной формы советской власти установили однопартийную диктатуру.
Истории Всероссийского демократического совещания, созванного в сентябре 1917 г. для решения вопроса о власти, а также созданного им Временного совета Российской республики - Предпарламента - в историографии традиционно уделяется мало внимания. Этот пробел призваны восполнить сборник «История созыва и деятельности Всероссийского демократического совещания (сентябрь 1917 г.) в контексте развития российского ХХ века», монографии С.Е. Рудневой «Демократическое совещание (сентябрь 1917 г.): История форума» и «Предпарламент: октябрь 1917 г.: опыт исторической реконструкции». В 2002 г. в сборнике документов «Из истории борьбы за власть в 1917 году» впервые в научный оборот были введены ряд документов Демократического совещания, а также материалы Особой следственной комиссии Временного правительства по расследованию июльских событий 1917 г. в Петрограде.
Монография Л.Г. Протасова «Всероссийское Учредительное собрание: История рождения и гибели» стала первым большим обобщающим трудом по истории Учредительного собрания в России, где его история исследуется от зарождения идеи всенародного представительства до его разгона в январе 1918 г. В приложении даны цифровые итоги выборов в разрезе округов и партий.
Революционные события 1917 г. повлекли за собой коренные изменения в положении Русской православной церкви и ее взаимоотношений с государством. Состояние РПЦ накануне и в ходе революции 1917 г. раскрывается в документальных публикациях «Российское духовенство и свержение монархии в 1917 году. (Материалы и архивные документы по истории Русской Православной Церкви)», «Русская православная церковь и Февральская революция», в мемуарах-исследовании последнего протопресвитера русской армии и флота Г. Шавельского «Русская Церковь перед революцией», трехтомном сборнике «Священный Собор Православной Российской Церкви 1917-1918 гг. Обзор деяний». Взаимоотношения православной церкви с Временным правительством, Поместный собор 1917-1918 гг. и восстановление патриаршества, отношение церкви к Октябрьской революции исследуются в монографиях М.А. Бабкина «Духовенство Русской православной церкви и свержение монархии (начало ХХ века - конец 1917 г.)», Е.В. Беляковой «Церковный суд и проблемы церковной жизни. Дискуссии в православной российской церкви начала ХХ века. Поместный собор 1917-1918 гг. и предсоборный период», М.В. Вострышева «Патриарх Тихон», А.Н. Кашеварова «Православная Российская Церковь и Советское государство. (1917-1922)», С.Л. Фирсова «Русская Церковь накануне перемен (конец 1890-х - 1918 гг.)».
На протяжении всего периода новейшей историографии российские историки активно обращаются к изучению политических биографий деятелей революции. В 1993 г. вышел биографический словарь «Политические деятели России. 1917». К настоящему времени появились статьи и крупные монографические исследования о А.И. Гучкове, А.Ф. Керенском, Л.Г. Корнилове, Г.Е. Львове, Ю.О. Мартове, П.Н. Милюкове, Н.В. Некрасове, А.В. Пешехонове, Г.В. Плеханове, М.А. Спиридоновой, Л.Д. Троцком, В.М. Чернове, В.В. Шульгине и др. Был издан ряд новых оригинальных биографий В.И. Ленина, где историки заново проанализировали все основные этапы политической деятельности лидера большевиков, ключевое место в которой по праву занимает 1917 г. К трудам российских историков примыкают переведенные на русский язык работы о Ленине зарубежных исследователей - Э. Каррер д'Анкосс, Р. Пейна, Р. Сервиса, Л. Фишера.
Несомненным достижением современной российской историографии стало появление новейших исследований об особенностях событий 1917 г. в регионах. Таковы труды П.С. Кабытова «Вторая русская революция: Борьба за демократию на Средней Волге в исследования, документах и материалах, 1917-1918 гг.», Н.Н. Кабытовой «Власть и общество в Российской провинции: 1917 год в Поволжье», В.В. Канищева «Русский бунт - бессмысленный и беспощадный: Погромное движение в городах России в 1917-1918 гг.», И.В. Нарского «Жизнь в катастрофе. Будни населения Урала в 1917-1922 гг.», коллективных сборников «Октябрь и гражданская война в Сибири: История. Историография. Источниковедение», «Революция 1917 года и Зауралье: (Поиски и проблемы)».
Среди работ иностранных историков, без обращения к которым ныне невозможно представить изучение революции, необходимо указать на монографии А. Рабиновича «Революция 1917 года в Петрограде: Большевики приходят к власти» и Р. Пайпса «Русская революция». Значительный вклад в новейшую историографию 1917 г. внесли также З. Галили, Э. Кетола, М. Рейман, У. Розенберг, Ц. Хасегава, Л. Хеймсон, А. Уайлдман, А. Улам и др.
90-летие Февральской и Октябрьской революций дало новый импульс дискуссиям в академической среде. В 2007 г. центральными и провинциальными научными и образовательными центрами были проведены научные конференции и круглые столы «Февральская революция 1917 года в российской истории», «Февральская революция в России 1917 г.: история и современность», «Февральская революция 1917 года: уроки истории», «Октябрь 1917 года: взгляд из ХХI века», «90 лет Октябрьской революции. К итогам современной дискуссии», «Россия и революция 1917 г.: опыт истории и теория», «1917 год: революции в России», «Личность и общество в смутные времена России: к 90-летию российских революций 1917 года», «Духовно-нравственные причины и последствия русских революций» и многие другие.